По небу тянулись на север гусиные клинья. Мы шли парами и тройками, отбрасывая перед собой тени, казавшиеся мягкими и бесформенными под проходящими облаками. Дубы вокруг нас склоняли ветви под тяжестью весенних листьев. Пчелы гудели над цветами. Дебри, когда-то казавшиеся такими чужими, стали знакомыми, и крики животных вдалеке больше нас не тревожили. Когда мы подошли к реке, я заметил, что никто из кастильцев даже не подумал дать ей название. Они перестали считать себя бесспорными властелинами этого мира, чей долг – облекать все в слова. Уже позднее, намного позднее, когда мы говорили об этой реке, мы назвали ее не Рио-Примеро, а просто примеро рио – «первая река», чтобы отличать ее от других рек, которые нам еще только предстояло пересечь.

Первая река была слишком глубока, чтобы перейти ее вброд, и мы договорились построить два маленьких плота – на каждый предполагалось посадить половину из нас. Всего с одним топором дело шло медленно, но никто не жаловался. Все изменилось, когда плотник Фернандеш начал связывать бревна вместе.

– Ты используешь слишком много конского волоса, – говорили мы. – А вдруг завтра придется переправляться через другую реку?

– Я использую столько, сколько нужно, – отвечал Фернандеш. – Я ведь уже это делал.

– А почему ты делаешь всего два весла на каждый плот?

– Кто из нас плотник – вы или я? – огрызнулся Фернандеш, и солнце блеснуло на занесенном топоре.

Пришлось вмешаться отцу Ансельмо.

– Пусть Фернандеш делает свое дело, – сказал он нам. – Он знает, как лучше.

Когда первый плот был готов, мы спустили его на воду. Дубовые бревна были грубо обтесаны и все в занозах, а драгоценные пряди конского волоса едва удерживали их вместе. Мы с Диего сели по разным концам плота с веслами в руках, а Дорантес, Кастильо и отец Ансельмо сели посередине. С востока дул холодный ветер, от которого рубашки на их телах неистово хлопали.

– Нам нужно встать поперек ветра, – крикнул Кастильо.

Это была прекрасная идея: тела людей, стоявших рука об руку, превратились в подобие паруса, и ветер толкал плот вперед. Вода в реке была быстрая, но мутная. Под ней легко мог скрываться валун или ствол упавшего дерева. Со смесью страха и возбуждения мы гребли по течению и, к нашему огромному облегчению, сумели добраться до другого берега.

Оттуда мы позвали переправляться остальных. Как ни странно, оба гребца на втором плоту сели на носу, из-за чего им было сложнее удерживать равновесие. И, хоть они наверняка видели, как Кастильо использовал ветер нам в помощь, они не последовали нашему примеру. Они гребли энергичнее, чем нужно, и плот быстро набрал скорость. Стоя на берегу, мы смотрели с напряжением пленников – мы могли наблюдать за ними, но ничем не могли помочь. Они двигались вниз по реке с ужасающей скоростью. Как только они оказались на расстоянии слышимости, Дорантес крикнул своему другу Вальдивьесо:

– Прыгай, дружище! Прыгай! Ты сможешь доплыть до берега!

Вальдивьесо бросился в реку, вскрикнув, когда его тело оказалось в холодной воде. Его спутники на плоту ударились в панику. Суденышко было очень простое – почти квадратная конструкция без руля, который помог бы удерживать скорость и направление. Теперь, когда Вальдивьесо спрыгнул, плот стал еще легче и поплыл еще быстрее. Течение несло его, словно сухую ветку. Вскоре еще двое пассажиров плота бросились в воду, но Эстрада и Чавес, не умевшие плавать, остались. Больше мы их не видели.

Потеря сразу двоих товарищей всего через день после того, как мы покинули остров Злоключений, стала для нас большим потрясением. Трудно было избавиться от мысли, что над нашей экспедицией тяготеет злой рок. Сидя потом на берегу и дрожа, несмотря на горящий огонь, я начал думать, чей черед придет следующим. И когда наступит мой? Через два дня? Через три? Через неделю? Одновременно я пытался убедить себя в том, что на этом все должно закончиться, что это – последнее испытание. Я уже достаточно пережил. Я смыл с себя вину за любое зло, за которое мы все несли наказание, и скоро доберусь до Пануко, вернусь домой. Я спасусь.

Мы шли по тропе весь следующий день, питаясь лишь голубикой и полевой травой. У нас отросли длинные и густые бороды, но теперь, с синими от ягод зубами и выпученными от непереваренной травы животами, мы стали напоминать персонажей какой-то старинной истории, которую из поколения в поколение рассказывают маленьким детям, чтобы предостеречь их от опасностей, подстерегающих вдали от дома. Наконец мы вышли к прекрасной зеленой лагуне, в которой мирно купался человек. Увидев светлые волосы и белую кожу в сверкающих водах, монах окликнул его. Мужчина подплыл к берегу быстрыми и плавными гребками и вышел из воды нагим, словно в день своего рождения.

Это был Франсиско Леон, поселенец из отряда Кабеса-де-Ваки, сапожник, который не раз доказал свою пользу капитану за время наших странствий по Флориде: в долгом походе нет ничего дороже обуви и никого ценнее человека, способного ее починить. Он был высок и широкоплеч, а на лице, прямо под правым глазом, виднелся шрам. Мы не видели его со времени переправы через Великую реку и уже давно считали погибшим, но Леон поведал, что после высадки на острове Злоключений он вместе с двумя другими спутниками гулял по берегу и наткнулся на брошенное индейское каноэ. Они переплыли на нем сюда, на материк, но не сумели правильно привязать и в результате потеряли лодку. Мы все ошеломленно молчали, представляя себе, что могли бы сделать с каноэ, если бы знали о нем.

– Но почему вы не рассказали о каноэ Кабеса-де-Ваке? – с негодованием спросил Дорантес.

– Долбленка была слишком мала, чтобы вместить всех, – ответил Леон.

– Вы могли переправиться в несколько приемов.

– Кабеса-де-Вака привел индейцев к нам на берег и хотел, чтобы мы пошли с ними в их поселение.

– И поэтому вы решили не рассказывать ему о каноэ?! Болван! Он мог бы с его помощью по частям перевезти всех своих людей на материк, а может быть, и моих людей заодно. Им не пришлось бы зимовать на острове. Ты знаешь, сколько народу погибло? Их смерти на твоей совести.

– С чего это? Капитан не спрашивал моего мнения о том, стоит ли идти в деревню к дикарям. Так зачем мне спрашивать у него, что делать с каноэ?

Этот ответ так разозлил Дорантеса, что он отвернулся от Леона и уставился на лагуну. Его авторитет ставили под сомнение едва ли не каждый день с тех пор, как мы покинули Устричную бухту, а он не знал, как на это отвечать, и власть постепенно ускользала у него из рук.

Неловкое молчание попытался прервать Кастильо.

– Что случилось с остальными, кто пошел с тобой? – спросил он.

– Умерли от лихорадки, – ответил Леон.

– А ты? Чем ты питался всю зиму?

– Устрицами, водорослями, травой, птичьими яйцами, ящерицами – всем, что удавалось найти.

И вновь обстановку попытался разрядить отец Ансельмо. Он ласково обнял Леона за плечи, несмотря на его ужасное признание.

– Вчера мы потеряли двоих христиан, – сказал он. – Но теперь Господь вернул тебя нам, а нас – тебе.

Он долго шептал молитву, благодаря Всевышнего за то, что Он благословил отряд новым спутником, и прося о благополучном возвращении в Пануко. Леон благодарно поцеловал монаху руку. Потом с ловкостью белки он взобрался на стоявшее рядом дерево, откуда спустился с одеждой, ножом и парой перчаток, которые на вид были ему великоваты. Он стал первым пополнением нашего отряда, который весь прошедший год знал только потери. Несмотря ни на что, мы старались считать эту встречу добрым знаком. Мы в нем нуждались.

* * *

Через несколько дней мы подошли к огромной дубраве – морю темной зелени, рассеченной резкими коричневыми линиями. Мы пробирались через лес, а на ветвях над нашими головами собирались желтые певчие птицы, но вскоре их пение заглушил рокот могучей реки. Это была сегундо рио – «вторая река». Возле ее серого каменистого берега из воды до половины торчал один из плотов, построенных нами в Устричной бухте, и ветер свистел в его бревнах. По белому одеянию, составлявшему часть паруса, сшитого моими собственными руками, я понял, что это был плот, которым командовал ревизор. С ним плыли викарий и еще сорок семь человек. Как он здесь очутился?

Мы искали любые свидетельства, которые помогли бы отыскать людей, но не нашли и следа. Ни кострища, ни остатков еды, ни следов, ведущих от плота в дебри. Казалось, Энрикес и все его люди просто растворились в воздухе, бросив плот. Молча потупив взор, плотник Фернандеш начал разматывать канат из конского волоса на той части плота, что возвышалась над водой. Дорантес сорвал с мачт паруса – из них можно было сделать постели. Что же до бревен, то они сгнили. Зато они легко ломались и в тот вечер питали наш костер.

Вокруг нас повсюду квакали лягушки, пели сверчки и хрустели ветки под лапами каких-то ночных животных, но мы ели в полном молчании: все мы находились на грани паники. Если ревизору и его людям удалось уплыть под парусом так далеко от Флориды – а кто-то прикинул, что мы были от нее в двухстах пятидесяти лигах, – лишь для того, чтобы бесследно исчезнуть, то что же грозило теперь остальным? Меня преследовали видения смерти, которые я пытался загнать в самую глубину своих мыслей.

Чтобы поднять настроение, Диего запел старую кастильскую балладу – веселую песенку о женщине, которая ведет себя то смело, то робко, терзая своего поклонника. У Диего был красивый голос, и все слушали его с удовольствием. Его старший брат начал вспоминать один ужин в Севилье, где одна их знакомая юная дама самым беззастенчивым образом оказывала ему знаки внимания.

– Помнишь ее? – спросил Дорантес.

– Да, – ответил Диего. – Но она была замужем.

– Я знаю, – с печальной улыбкой ответил Дорантес. – Но ей это не помешало.

– Не помешало чему?

– А ты как думаешь, Курносый? Ее муж был в Италии, кажется, уже два года и почти не отвечал на письма. Ты ее видел, разве нет? Она была красива. И одинока.

Дорантес, казалось, не заметил ужаса на лице Диего. Вместо этого он наслаждался восхищенными улыбками остальных и их вопросами о его романе с дамой. Однако спустя некоторое время над нашим отрядом вновь повисла тишина. На этот раз Дорантес решил пойти другим путем.

– Эстебанико, – обратился он ко мне. – Ты умеешь предсказывать будущее?

– Я? Предсказывать будущее? – удивился я.

– Твой народ славится умением предсказывать будущее.

– Помнишь ту мавританскую женщину на «Милости Божьей»? – спросил Кастильо.

– Да, – ответил Дорантес. – Я как раз о ней и подумал, поэтому и задал вопрос Эстебанико.

– Что она сказала? – спросил я.

– Я не думаю… – начал было отец Ансельмо.

– Полноте, святой отец, – перебил его Дорантес. – Мы просто пытаемся скоротать время.

– Это безобидная забава, – согласился Кастильо.

– Но вы же не думаете… – попытался возразить монах.

– Мавританка была из города Орначос, – снова перебил его Кастильо. – Я не знаю, помнит ли ее кто-нибудь из вас. Она была одной из женщин на «Милости Божьей».

– Как ее звали?

– Как ее звали? Не знаю. Настоящая ведьма с такими темными глазами, что, казалось, они могут заглянуть прямо тебе в душу. Пока мы стояли в порту, один из матросов обозвал ее, а она взъярилась и сказала, что покидает экспедицию. Вы же знаете, какими бывают женщины, особенно из мавров. Но прежде, чем сойти с корабля, она сказала остальным женщинам, что их мужья, а вернее, все мужчины эскадры погибнут в Новом Свете. Мавританка сказала, что женщинам следует подыскать себе новых мужей, потому что все они уже стали вдовами, даже если еще этого и не поняли. Естественно, это пророчество не понравилось мужьям, и они вышвырнули ее на причал со всем барахлом. Дону Панфило пришлось лично разговаривать с пассажирами, чтобы их утихомирить. Он сказал, что, хотя некоторые из нас и могут погибнуть во Флориде, те, кто будет отважно сражаться, обретут такие богатства, что эта награда покажется им настоящим чудом.

Дорантес горько рассмеялся.

– Вот они – наши богатства. Просто чудо!

Костер затрещал, и полено разломилось, взметнув сноп искр.

– Возможно, чудо заключается в том, что мы вообще еще живы, – произнес отец Ансельмо.

Дорантес обернулся ко мне:

– Так ты умеешь предсказывать будущее или нет?

– Дайте мне руку, – сказал я.

Он протянул мне левую ладонь. От указательного пальца к мизинцу тянулась цепочка красных мозолей, а запястье было иссечено свежими шрамами, которые он, скорее всего, получил, когда помогал Фернандешу строить плоты несколько дней назад.

– У вас есть тайна, – сказал я. – То, что вы скрываете ото всех.

– У всех есть секреты, – ответил Дорантес.

– Но это что-то совсем особенное, – продолжил я. – Дайте-ка взгляну, – я повернул его ладонь так, чтобы на нее падал свет от костра. – Эту тайну вы скрываете ото всех, даже от собственного брата.

Дорантес отдернул руку.

«У всех есть секреты, – подумал я. – Но никому не нравится слышать, когда его личный позор выставляют на всеобщее обозрение».

Я и не ожидал, что окажусь прав. Мне хотелось лишь подразнить его, но, как оказалось, я что-то обнаружил. «Что же он скрывает?» – с улыбкой подумал я.

– Да что ты знаешь? – буркнул Дорантес. – Ты – всего лишь мавр.

– Мавр, от которого вы желаете получить пророчество, – ответил я.

* * *

Терсеро рио – «третья река», быстрая, широкая и очень темная, – словно несла в океан почву со всей земли. Чайки и пеликаны, кружившие над берегом, указывали на то, что мы близко к устью, хотя птичьи крики тонули в шуме течения. Как обычно, нам пришлось строить плот, чтобы переправиться через реку, но Фернандеш поотстал вместе со своим другом Бенитесом, ночным стражником из Толедо. Они оба в больших количествах поглощали луговую траву, из-за чего животы у них раздулись, и обоим стало трудно ходить. Они плелись все медленнее и медленнее, а когда наконец догнали остальных, то без сил повалились на колени.

Мы стояли на берегу реки, пытаясь решить, что делать, когда появились двое индейцев на выдолбленном из дерева красном каноэ. Как и у капоков, у них были проколотые тростником соски и нижние губы, но племенные татуировки выглядели иначе. И все же они казались союзниками капоков, и мы надеялись, что они будут к нам так же щедры. У нас больше не осталось ни бус, ни безделушек, но монах согласился расстаться со своими четками, которые мы и подарили индейцам в обмен на переправу через реку. После этого индейцы велели нам ждать их на каменистом берегу – они собирались привести одного из наших братьев.

– Кто бы это мог быть? – спросил кто-то.

– Подождем?

– Нет, нужно сейчас же двигаться дальше.

– Ты погляди на Фернандеша. Он больше не может идти.

– У Бенитеса жар.

Мы все еще спорили, когда увидели, что индейцы возвращаются. С ними шел невысокий худой кастилец с клочковатой бородой. Его звали Мартин. Это был один из тех пяти дезертиров, о которых говорил нам Кабеса-де-Вака. Тех, что отправились с острова Злоключений на материк вплавь. Они с Леоном обнялись, но остальным не терпелось узнать, что случилось.

– Остальные с тобой? – спросили мы.

– Нет, все погибли, – ответил он. – Двое утонули при переправе. Один добрался до материка вместе со мной, но умер от лихорадки с месяц тому назад.

– А что со слугой? – спросил я. – Кабеса-де-Вака упоминал, что с вами поплыл один из слуг.

– Тоже погиб. Лихорадка.

Мой рот наполнился горечью. Мне пришлось сесть, прислониться к дереву, обхватив колени руками, и подождать, пока слабость не пройдет. Над головой долбил ствол дятел, то останавливаясь, то начиная снова. Тем временем Дорантес рассказывал Мартину о нашей зимовке на острове Злоключений и о плоте, который мы нашли на реке накануне.

– Я знаю, что с ним случилось, – сказал Мартин. – Слышал от единственного выжившего с того плота. После шторма плот ревизора выбросило на берег недалеко отсюда, в устье реки. Люди отошли недалеко, до ближайшей бухты, но нашли там плот Нарваэса. Во время бури погибло столько людей, что оба экипажа можно было бы уместить на один плот, но губернатор отказался принять выброшенных на берег людей на борт. Наоборот, он приказал своим людям высадиться и сказал, что с этого момента оба экипажа пойдут по суше, а он со своим пажом будет следовать за ними по воде вдоль берега. Он обещал, что если они выйдут к реке, то он переправит экипаж через нее на плоту. Разумеется, ревизор взбунтовался. Впрочем, с такими-то приказами, кто может его винить? Он начал жаловаться, что губернатор снова разделяет людей на сухопутный и морской отряды, и упрекнул того, что опыт его ничему не научил. Нарваэс тут же снял его с командования и назначил старшим в сухопутном отряде одного из своих людей, скотину по имени Сотомайор. В итоге всем пришлось идти по берегу, пока Нарваэс плыл рядом. На следующую ночь, когда они разбили лагерь на берегу, Нарваэс ночевал на плоту вместе с пажом и штурманом. Но в середине ночи поднялся ветер, и плот унесло в море. Остальные выжившие несколько дней шли вдоль берега, надеясь добраться до Пануко пешком. Когда один из них умер от болезни, они его съели. А вскоре они начали убивать и есть друг друга. Последним выжившим был Эскивель, медник, который еще доедал Сотомайора, когда его нашли эти индейцы.

– Они с-с-стали к-к-каннибалами?

– Да, святой отец.

– В-в-все?

– Так мне рассказал Эскивель.

– Нет! – воскликнул монах. – Нет-нет-нет! Должно быть, у него была лихорадка и он бредил. Или он придумал эту историю, чтобы напугать тебя. Я знал Эскивеля. Он бы не смог совершить то, что, по твоим словам, совершил.

– Святой отец, кто станет врать о таких вещах?

«Никто», – подумал я. Никто не стал бы врать о том, что стал каннибалом. Эскивель наверняка говорил правду. Какая ужасная история. История из тех, что пересказывают снова и снова, и с каждым повторением она становится только хуже. Из-за Эскивеля и Руиса, наверное, все индейцы в этих местах уже были убеждены, что белые чужаки, пришедшие на их земли, – чудовища, пожирающие себе подобных. А какое место во всем этом отведено мне, единственному черному среди этих белых?

– Как думаешь, далеко ли отсюда до Пануко? – спросил я со своего места под деревом.

– Бьюсь об заклад, очень далеко, – ответил Мартин.

Он объяснил, что индейцы, с которыми он жил, никогда не слыхали про испанский порт в этих местах. Он должен быть намного дальше отсюда, и Мартин даже и предположить не мог, займет ли путь до него две недели или двадцать. Поэтому он и решил остаться жить с индейцами навсегда.

Известие, которое он принес, заставило всех надолго замолчать, и мы сидели на берегу, ощутив внезапно навалившуюся усталость при мысли о переходе, который нам еще предстоял. Должно быть, вид у нас был довольно жалкий, потому что два индейца предложили принести нам еды. Мартин и монах отправились с ними, чтобы принести корзины, но через час с вяленым мясом и орехами вернулся один Мартин.

– Где отец Ансельмо? – спросил Диего, вставая.

– Он не захотел возвращаться, – ответил Мартин.

– Что ты такое говоришь?

– Он больше не хочет искать Пануко.

– Лжец! – выкрикнул Диего; к глазам у него подступили слезы, и он заморгал, сдерживая их. – Ансельмо бы никогда так не сказал! Он бы никогда не сдался!

– Он не хочет возвращаться, – повторил Мартин.

– Что вы с ним сделали? Где он? – Диего был уже готов ударить Мартина, но Дорантес его удержал.

– Я говорю правду, – пожал плечами Мартин. – Монах сказал, что хочет поселиться с этим племенем, как и я, и что вам не следует возвращаться за ним или пытаться его переубедить.

Одно дело терять людей в реке или от болезни. Совсем другое – когда монах добровольно решил отказаться от нас. Он всегда видел в каждом из нас лучшее. Кто будет делать это вместо него? Я оплакивал его внезапный уход так же, как оплакивал бы уход любого хорошего человека, рядом с которым провел многие месяцы, но для кастильцев, и особенно для Диего, его уход, думаю, показался жестоким предательством. Диего отказался есть крольчатину, которую принес нам Мартин, и погрузился в молчание на весь оставшийся вечер.

* * *

Но худшее ждало нас впереди. Утром мы не смогли разбудить Фернандеша и Бенитеса: они умерли во сне. Я никогда не был суеверным, но теперь начал задумываться над пророчеством той мавританской женщины из Орначоса. Наверное, она была права – эскадра проклята, и мы все умрем здесь, на чужбине. Проще повеситься на ближайшем дереве самому, чем ждать, пока смерть придет ко мне по собственному жестокому усмотрению. Такова была глубина моего отчаяния, что эта богопротивная мысль не вызвала во мне немедленного отторжения, какое вызвала бы в другое время.

Дорантес стоял над мертвецами, и на лице его было написано признание поражения.

– Нам придется их оставить, – тихо произнес он.

– Нет, – ответил Диего. – Мы должны похоронить их по-христиански.

– Как? У нас нет лопат.

– Можем выкопать могилы собственными руками.

– Никому из нас не хватит сил, чтобы это сделать, а даже если и получится, то могилы будут такие мелкие, что дикое зверье доберется до них еще до заката.

– Но не можем же мы просто бросить их здесь.

– Придется. Сейчас нам нужно заботиться о собственных жизнях.

Казалось, Диего вот-вот расплачется. Смерть этих двоих, потеря монаха, осознание того, что мы все еще очень далеко от Пануко, – все это стало для него непосильной ношей, и он прикусил губу и отвернулся от нас.

Со своего места под деревом я заметил, что конечности обоих покойников распухли, а лица приобрели неестественный розовый цвет. Казалось, даже в вечном сне их терзают муки. И тут я подумал, что все же нет ничего, чего эти двое не отдали бы, чтобы оказаться сейчас на моем месте. Я был жив. Солнце согревало мое лицо и руки. На бедро приятно давила фляга, наполненная пресной водой. Рядом жук силился утащить крошку в свое гнездо, работая медленно и терпеливо и ничуть не смущаясь расстоянием до цели. Чем дольше я наблюдал за ним, тем дальше отступало мое отчаяние. Я сказал себе, что должен выжить. Если не ради себя, то ради всех тех, кого оставил дома.

– Диего, – позвал я, вставая. – Помоги мне отнести их к реке. Мы можем хотя бы предать их тела воде.