Ветер унес нас далеко за устье Великой реки. К утру мы снова оказались в открытом море. От горизонта до горизонта вокруг была только вода, выбеленная в солнечном свете. Остальные плоты исчезли, словно их заманили в ловушку ночные сирены или проглотили другие морские чудовища. «Боже всемогущий, – переговаривались солдаты. – Куда подевались остальные?» Потеря стольких спутников, особенно после перенесенных вместе трудностей, казалась невыносимой. И все же мы не могли не чувствовать благодарности за то, что наши собственные жизни были спасены. Но по мере того, как тянулся день и небо снова начали заволакивать облака, мы осознали всю отчаянность нашего положения: у нас не было ни еды, ни воды, канаты из конского волоса, скреплявшие бревна, начали гнить, а мачта опасно наклонилась по ветру.

Когда дневной свет померк, вода стала глянцево-черной, и нас охватило мрачное спокойствие. Мы стали всего лишь осужденными на смерть, ждущими, когда за ними явится палач. Я не мог избавиться от мысли, что сам навлек на себя это все, сначала из жадности занявшись торговлей, потом – продав себя в кабалу и, наконец, обокрав индейцев. И мне казалось, что той туманной безлунной ночью другие тоже вели борьбу с собственными грехами.

– Святой отец, – позвал один из них. – Вы примете мою исповедь?

Монах, перебираясь через соседей, которые сидели на корточках или лежали, свернувшись калачиком, медленно двинулся к позвавшему его человеку. Он выслушал произнесенные шепотом признания в воровстве, лжи, зависти и прелюбодействе и тут же отпустил эти грехи. Христианские взгляды на грех и спасение оставались для меня загадкой, которую я не смог разгадать до конца даже после шести долгих лет жизни среди них. Меня учили ожидать суда за собственные поступки. Я подумал, что, возможно, именно это нам теперь и предстоит.

Тепло утреннего солнца принесло с собой запах болезни и смерти. Я, еле дыша, чувствовал, что беспомощно погружаюсь в последний сон, когда один из моих спутников крикнул, что видит землю. Земля? От одного этого слова я воспрянул духом до такой степени, что смог приподняться на локте и посмотреть в сторону горизонта. В смутной дали перед глазами плясал остров с лиственными деревьями, но я был слишком слаб, чтобы долго смотреть на него, и пришлось снова лечь. Самые крепкие из нас уже схватились за весла. Виноваты ли в том прибрежные камни или слабые взмахи весел, но к тому времени, когда они бросили якорь, от плота отвалились борта и одно из бревен, а обрывки парусов свисали с мачты, словно флаги сдавшегося войска.

Я с трудом слез с плота, словно дитя, учащееся ходить, и лег на мокрый песок, а волны облизывали мои ноги, словно призывая вернуться в океан. О, какое же облегчение я испытал, оказавшись на земле! Я закрыл глаза и отдался на волю темноты. Мне снилось, что я вернулся в Аземмур на корабле, полном других путешественников из провинции Дуккала. Едва я сошел на берег, как бросился бегом по извилистым улицам города к нашему старому дому. Я распахнул скрипучую голубую дверь и увидел маму, сестру и братьев, сидевших вокруг жаровни и евших суп. Мама уронила ложку, сестра закричала, а братья вскочили на ноги. Все они смотрели на меня, словно на вломившегося в дом чужака. Я воскликнул: «Мама! Ты не узнаешь меня?» Но она удивленно посмотрела на меня, и я понял, что заговорил с ней на чужом языке, хотя сам прежде этого языка не слышал и не знал.

Меня разбудили голоса. Руис нашел неподалеку чистый источник и принес воды для всего отряда. Несколько глотков, и я словно поднялся из бездны, в которую упал. Я сел и взял протянутую мне сырую устрицу – из осторожности костра не разводили, – после чего снова уснул.

Проснулся я от ранней утренней мороси, вымочившей мне лицо. Вокруг остальные пересчитывали все, что осталось на плоту, вытащенном далеко на берег: два мушкета и пять шпаг, два набора топоров, пил и молотков, несколько мисок, кувшинов и горшков, шкуры животных разного размера, мантия из куниц и горностаев, брошенная Нарваэсом, бусы и безделушки, немного библий и четок. Но ни еды, ни пороха и пуль, ни веревок или канатов, ни удочек или рыболовных сетей, ни палаток или постелей – ничего, что могло бы оказаться полезным для выживания на острове. Плот был в жалком состоянии. Я не отважился спросить остальных, можно ли его починить, боясь, что и сам уже знаю ответ.

В подавленном настроении я отправился за водой к источнику, но, наполняя флягу, заметил следы, ведущие от источника к индейской тропе. Я немного прошел вдоль нее, а потом из осторожности решил забраться на дерево и осмотреть окрестности сверху. Остров был довольно узкий, всего пол-лиги шириной, но в длину он тянулся на несколько лиг. Вдали между серым небом и тускло-зеленым морем темнела земля. Если бы мы каким-то образом пересекли эту полоску океана до материка, то могли бы продолжить путь к порту по суше. Со своего места я видел, что тропа ведет к деревне из примерно дюжины жилищ из тех, что можно легко разобрать и перенести на другое место. По площади сновали крошечные фигурки, занимавшиеся своими повседневными делами и не подозревавшие о том, что за ними наблюдают. Среди них бегали, как мне показалось, собаки белого и желтовато-коричневого окраса. Прежде я не видел в Новом Свете собак, и, хотя их присутствие показалось мне хорошим знаком, я решил отступить из опасения, что они могут меня учуять. Вернувшись на пляж, где все еще пытались решить, что делать с припасами, я сообщил о своем открытии.

– Остров не очень далеко от материка, – сказал я. – Но на этом плоту в его нынешнем состоянии мы не доплывем. Наверное, мы можем сходить в индейскую деревню за помощью.

– Нет, не можем, – ответил солдат Руис, гневно посмотрев на меня здоровым глазом.

В его голосе звучала властность, которая мне сразу не понравилась.

– Придется, – возразил я. – У нас нет выбора.

– Забыл, что случилось в прошлый раз, когда мы пошли в индейскую деревню? – спросил Руис. – Люди Эчогана напали на нас. И нас тогда было двести человек. А сейчас нас тридцать девять, и меньше десятка из них способны ходить, не то что драться. Мавр говорит, что видел дюжину хижин. Сколько там может быть индейцев?

– Не меньше сотни, – предположил Дорантес. – А может, и больше.

– Вот видишь? Нам туда нельзя.

– Оставаться тоже нельзя, – сказал я. – Надо найти еду и укрытие.

– А если дикари принесут нас в жертву своим идолам и съедят? – спросил Руис.

Эти слова произвели огромное впечатление на людей, и без того подавленных опасным путешествием на плоту. Эчеверрия, кузнец, чей шурин участвовал вместе с Кортесом в завоевании Мексики, начал рассказывать о полуночных жертвоприношениях идолам со злобными лицами и огромными языками. Жертв поднимали по ступеням великого храма Уичилобоса[34] и бросали на алтарь, где еще бьющиеся сердца вырывали из груди, а руки и ноги отрезали, чтобы скормить сидящим в клетках львам, тиграм и змеям. Десятки… Нет, сотни пленных кастильцев были принесены в жертву таким жестоким образом. К тому времени, когда Эчеверрия закончил рассказ, желающих даже близко подходить к индейской деревне почти не осталось.

Итак, мы провели на берегу еще одну ночь, не решаясь ни разводить огонь, ни отходить далеко друг от друга. Больные лихорадкой не могли о себе позаботиться, и после дождя их состояние только ухудшилось. К следующему утру все вымокли до нитки и дрожали от холода. Но Руис и остальные по-прежнему отказывались идти вглубь острова. Я встал и отряхнул песок с одежды.

– Я пойду один.

– Нет, – ответил Дорантес.

– Если мы останемся здесь, то погибнем, – возразил я. – Я пойду.

– Ты не пойдешь, – резко сказал он.

Его приказ удивил меня. Неужели он думал, что по-прежнему может навязывать мне свою волю? Я уже потерял всех и все, что было мне дорого. У меня оставалась лишь собственная жизнь, которую я поклялся никогда больше не доверять чужим рукам. Я не собирался нарушать данное себе обещание. Поэтому пошел прочь, чувствуя, как он смотрит мне в спину. Я почти ожидал, что он побежит за мной или даже попытается ударить, но он не сделал ни того ни другого. Стоявшие на берегу люди смотрели и ждали.

– Эстебанико! – окликнул меня Дорантес. – Если найдешь еду, принеси.

Его тон подразумевал, что это он сам послал меня в индейскую деревню.

Диего встал и застегнул пояс с висящей на нем шпагой.

– Подожди. Я иду с тобой.

– Куда ты собрался? – спросил его Дорантес.

– А ты как думаешь?

– Это слишком опасно, Тигр.

– Тебя никто не просит идти с нами.

В конце концов мы пошли вчетвером: Диего, отец Ансельмо, плотник Фернандеш и я, слуга Аллаха Мустафа ибн-Мухаммед. У Диего была шпага, а остальные заткнули за пояс топоры, выкованные в Устричной бухте. Волнистые облака висели низко над тропой, на которую все еще падали с деревьев капли утреннего дождя. Из мягкой земли под нашими ногами выползли червяки, не подозревавшие о поджидавших их ненасытных клювах. Резкий ветер продувал одежду, хлопавшую по нашим телам.

Когда мы вышли к деревне, собачий лай возвестил ее жителям о нашем появлении, и двое молодых индейцев вместе с собаками вышли узнать, в чем дело. Собаки окружили нас, рыча и скаля зубы. Меня это встревожило, но отец Ансельмо, от природы хорошо ладивший с животными, ласково заговорил с одной из собак, и та подошла обнюхать его руки. Лай затих.

Двое индейских юношей были очень высокого роста, выше даже монаха или меня, и имели широкую грудь хороших лучников. Их соски были проколоты палочками тростника длиной с ладонь, а еще одна палочка, короткая, пронзала нижнюю губу. У одного из них был шрам на подбородке, а у другого – квадратная челюсть, из-за которой он казался старше, чем, скорее всего, был на самом деле. Несмотря на это, вели они себя дружелюбно, словно понимая, какие трудности мы вынесли. Судя по всему, особенно поразило их разнообразие наших волос – у монаха рыжие, у Диего – светлые, у Фернандеша – каштановые и прямые, а у меня – черные и курчавые. Все в нас казалось им необычным: цвет кожи, бороды, одежда, оружие.

– Мустафа, – произнес я, приложив ладонь к груди. – Меня зовут Мустафа.

– Квачи, – ответил юноша со шрамом.

– Эленсон, – сказал другой.

На этом простая часть закончилась. Теперь я слегка толкнул Диего. Он предложил им несколько нитей желтых бусин. Взамен Квачи дал Диего стрелу из своего колчана. Обмен дарами, похоже, убедил их в наших добрых намерениях, и они пригласили нас в деревню, которая оказалась больше, чем я думал. Я насчитал два десятка хижин, построенных из деревянных шестов и крытых ветками деревьев и звериными шкурами. Капоков – так называлось это племя – было не меньше двухсот душ, и бо́льшая часть их собралась на площади, чтобы посмотреть на нас. Женщины были почти такие же высокие, как и мужчины, но одеты более скромно – часть их тела скрывали оленьи шкуры, отделанные белыми ракушками. Детям особенно понравились наши бороды, и двое или трое подошли, чтобы подергать за них. Взрослые отогнали их, но мы улыбнулись и предложили еще одну нить бусин.

Квачи и Эленсон пригласили нас сесть у костра, что было очень кстати, учитывая нашу сырую одежду. Нам предложили чашки с теплым темным напитком, настоянным на листьях, которых я прежде не видел, и это питье укрепило наши силы. Лицо бедолаги Фернандеша порозовело. Позднее к нашей трапезе присоединился касик, пожилой мужчина по имени Деленчаван, оказавшийся отцом Квачи. В те ранние дни весь индейский лексикон, который был в моем распоряжении, состоял всего из десятка-другого слов, подслушанных, когда Нарваэс или его переводчик разговаривали с касиками или пленниками, слова о золоте и серебре, земле и реках, времени и расстоянии, от которых теперь почти не было пользы в моих попытках получить укрытие от дождя и помощь для ремонта плота. Мне предстояло многому научиться. Капоки спрашивали меня, откуда я прибыл, и мне каким-то образом удалось донести до них, что мы – путешественники, направляющиеся на континент по ту сторону острова и что нас выбросило на берег. Тут я не солгал, хотя и всей правды тоже не рассказал.

* * *

– Ты привел их сюда?! – вскричал Руис, когда я вернулся на берег; его пальцы сразу же обхватили рукоять топорика. – Ты привел их к нам?!

Я был ошарашен. Мне казалось, его успокоит вид корзин с едой, которые мы принесли с собой из деревни капоков: свежий кролик, вяленая рыба, съедобные коренья. Но его, похоже, интересовали только наши благодетели, которые последовали за нами до берега.

– Это их остров, – ответил я. – Я не могу запретить им ходить куда вздумается.

Не дожидаясь ответа, я начал делить провизию. Люди набросились на еду, и перебранка прекратилась.

Индейские юноши, Квачи и Эленсон, сидели на корточках и смотрели, как мы едим, внимательно разглядывая наш вытащенный на берег плот, странное оружие, библию, которую читали солдаты, и крест, установленный для мессы. Квачи и Эленсон, и не зная испанского, поняли, что их появление вызвало словесную перепалку, поэтому вскоре встали и ушли.

Мы развели костер, сели вокруг него плотным кольцом и стали обсуждать планы. Чтобы добраться до Пануко, требовалось починить плот и идти вдоль берега, пока не покажется порт, но прошедший месяц утомил людей, и большинство из них опасались снова выходить в море так скоро, тем более под дождем. Кто-то предложил остаться на острове до весны. Это дало бы больным возможность поправиться, а здоровым – починить плот и запасти провизию. Но снова возразил Руис.

– Мы не можем разбить здесь лагерь, – заявил он. – Индейцам уже известно это место. Что, если они вернутся среди ночи и перебьют нас? Нужно разбить лагерь на другом конце острова, подальше от них.

– Но плот здесь, – ответил Дорантес. – И нам нужно держаться поближе к тому месту, где точно есть еда и вода.

– Как хотите, – ответил Руис. – Но я здесь не останусь. Не для того я обошел полмира, чтобы меня сожрали эти дикари.

Большинство людей боялись устраивать лагерь в неизвестной части острова и согласились остаться возле пляжа. Но четверо – все четверо солдаты – встали на сторону Руиса. Они ушли уже на следующее утро, взяв с собой оружие и часть оставшихся инструментов, и сказали, что вернутся на берег весной, чтобы покинуть остров на одном плоту вместе с нами. Дорантес пытался образумить солдат: с нами безопаснее, потому что нас больше, здесь есть вода и пища, они смогут исповедаться, если захотят. Когда они отказались внять его уговорам, Дорантес разозлился.

– Как ваш капитан, назначенный Его Величеством, я приказываю вам остаться с нами! – заявил он.

На это Руис тут же дал презрительный ответ:

– Если король желает, чтобы я остался с вами, пусть придет и сам мне прикажет.

* * *

На поляне сразу за пляжем мы поставили три простых хижины по образцу жилищ капоков и покрыли их ветвями деревьев. Заглянув внутрь, можно было увидеть, что мы изо всех сил старались сделать из них настоящее жилье: в одном углу стояли кувшины для воды, взятые с острова Сан-Мигель, в другом – оставшееся у нас оружие и инструменты, а в центре была разложена мантия из куньего и горностаевого меха – ее Дорантес успел захватить с собой, и теперь она служила ложем в хижине, которую он делил с Диего, отцом Ансельмо, Кастильо и мной. Хижина довольно неплохо защищала от холода, но дождь просачивался в щели между ветками, и не раз по ночам мы вымокали до нитки.

Через три дня я отправился в лагерь капоков, чтобы вернуть корзины. Дорантес и Кастильо решили пойти со мной в надежде, что удастся уговорить индейцев дать нам немного мяса, чтобы дополнить рацион устриц и водорослей, которые мы собирали на берегу. Когда мы подошли к деревне, собаки завыли, и несколько мальчишек бросились встречать нас. Они взволнованно схватили нас за руки и повели к площади, где собралась небольшая толпа, обменивавшаяся замечаниями и вопросами, но только после того, как индейцы расступились, я увидел белого человека. Он обернулся – это был Кабеса-де-Вака.

Как же мы были потрясены, увидев его! Мы уже сочли его мертвым, а теперь он стоял перед нами во плоти. Он бросился обнимать Дорантеса и Кастильо, восклицая: «Слава богу!» и «Невероятно!», но в мою сторону глянул лишь мельком. Пока мы сидели у костра капоков, он рассказывал нам свою историю, которую я привожу здесь для читателя настолько точно, насколько помню ее сам.

– Друзья, вот что произошло, – сказал Кабеса-де-Вака. – Поскольку губернатор не счел нужным бросить мне канат, я решил держаться рядом с ближайшим плотом – это был плот капитана Пеньялосы. Мы плыли вместе два дня и две ночи, но буря разделила нас. На рассвете третьего дня я услышал шум прибоя, но не знал, сон это или явь. Мои люди слишком ослабели, чтобы грести, поэтому вести плот к берегу пришлось мне и шкиперу. Я послал одного из своих людей разведать местность, и он нашел индейцев, возвращавшихся с рыбалки. Они поделились с нами уловом, а потом принесли немного кореньев и орехов. Все это пришлось очень кстати. Но, поскольку я не был полностью уверен в их намерениях в отношении нас, я распорядился починить плот, и на следующий день мы снова спустили его на воду. Мы успели отойти всего на расстояние арбалетного выстрела от берега, когда ударила волна, и мы лишились весел и части инструментов. Следующая и вовсе опрокинула наш плот, и нам пришлось добираться до берега вплавь, оставив при себе лишь ту одежду, что была на нас. Но беднягу Солиса вместе еще с двоими накрыло перевернувшимся плотом.

– Сборщик налогов погиб? – спросил Дорантес.

– Да. Он и еще двое утонули.

– Упокой Господи его душу.

– Да услышит Бог наши молитвы. Еще троих я потерял от лихорадки. Индейцы из племени, которое называется «хан», узнав, что случилось с нами, в тот же день вернулись и принесли еще еды, а потом уговорили пойти к ним в лагерь. Мы сказали, что слишком слабы, чтобы вынести переход, но они разожгли костры вдоль тропы от берега и отнесли нас к себе в лагерь, где устроили пир в нашу честь с пением и плясками. Тогда-то я и заметил на одном из танцоров желтые бусины, похожие на те, что мы привезли из Кастилии, и я спросил его, откуда они. Он ответил, что из соседнего племени, где побывали какие-то белые люди, похожие на меня. Тогда я попросил их отвести меня сюда, чтобы узнать, кто эти белые люди.

Когда Кабеса-де-Вака закончил свой рассказ, Дорантес сообщил ему о дезертирстве Руиса, которое он, по его словам, не мог предотвратить. Кабеса-де-Вака ответил, что у него тоже были дезертиры: четверо солдат и слуга, все крепкие и здоровые, решили попытаться вплавь добраться до материка, а потом идти вдоль берега в Пануко, чтобы сообщить о нашем кораблекрушении.

– Вплавь добираться слишком далеко, – заметил Дорантес. – Но, может быть, им и повезет.

– У вас остался плот? – спросил Кабеса-де-Вака.

– Да. Но я сомневаюсь, что в такую погоду на нем можно выйти в море. Лучше дождаться весны.

– Тогда веди людей в мой лагерь. Можем жить там вместе.

– Почему бы не привести твоих людей в мой лагерь?

Спор между Дорантесом и Кабеса-де-Вакой шел не о выживании. Дело было в том, кто будет определять, в каком лагере мы останемся и кто будет главным.

– Капоки дали нам еду, воду и даже шкуры для защиты от холода, – произнес я, опираясь на посох. – Если мы сейчас уйдем к их соседям на другую сторону острова, они могут принять это за оскорбление.

– Было бы разумно объединить силы, – сказал Кабеса-де-Вака.

– Разумно, но не мудро, – ответил я. – Капоки спасли нам жизнь. Нам следовало бы постараться показать себя хорошими гостями, потому что мы зависим от них – они показывают места, где лучше ловить рыбу и собирать провизию. Бури, которые пригнали нас к этому острову, еще не закончились, и отплывать сейчас без запасов продовольствия опасно. Весной, если на то будет воля Всевышнего, мы сможем объединиться, починить наш плот и покинуть остров.

– А ты, Дорантес, с этим согласен? – спросил Кабеса-де-Вака.

– Мои люди не в состоянии никуда идти, – ответил Дорантес. – Нам придется дождаться весны.

Так и вышло, что Кабеса-де-Вака со своими людьми вернулся в деревню ханов, а мы остались с капоками.

* * *

Мои воспоминания о зиме, проведенной на острове, теперь омрачены чувствами печали и вины: печали из-за того, что нам пришлось перенести, и вины за бедствие, выпавшее на долю капоков. Но в конце осени 935 года Хиджры, когда мы осели на острове на время дождей, у нас были некоторые основания для надежды. Построенные нами жилища и изобилие пресной воды помогли остановить распространение болезни. Мы собирали устриц и водоросли или искали птичьи гнезда и съедобные плоды в глуши за лагерем. Ужасный голод и постоянная неопределенность, которые донимали нас на плотах, начали отступать.

Но теперь нам хотелось большего, особенно по вечерам, когда шел дождь и мы лежали в хижинах, трясясь от холода. Мы просили у капоков мясо, и они щедро давали нам все, что у них было, – рыбу, дичь, белок, кроликов. Вскоре мы превратились в племя попрошаек, постоянно клянчащих все больше и больше. Деленчаван, касик, положил этому конец. Он объявил, что мы должны отрабатывать мясо, которое нам дают его охотники: собирать хворост, носить воду или молоть орехи. Справедливое решение, но, как я заметил, некоторым кастильцам оно пришлось не по нраву: они считали ниже своего достоинства работать на индейцев.

Однажды Квачи и Эленсон пригласили нас на охоту. Дорантес и Кастильо сослались на то, что не умеют пользоваться индейским оружием, поэтому отправились только мы с Диего. Мы вышли на рассвете, осторожно следуя за дюжиной парней из деревни. Луки, которые нам одолжили, были так велики, что соскальзывали с плеч, но мы решительно следовали за индейцами, не отставая от них. Низко над головами пролетела сова и бесшумно набросилась на белку, прежде чем я успел хотя бы схватиться за лук. Диего принимал треск веток за шаги животных и пускал стрелы в кусты. Никто из нас ничего не подстрелил. Для людей, выросших в городе, даже таких, кто, как мы, долго шел среди девственной природы, зеленые поля, на которых не оставалось следов, оставались тайной. Мы печально наблюдали, как Эленсон свежует кролика, надрезая шкуру вокруг лап и шеи, чтобы стянуть мех. Показалась розовая кожа животного, жар от которой обращался в пар на холодном утреннем воздухе.

Мы думали, что в рыбалке нам повезет больше, но капоки ловили рыбу острогами, а для этого требовалось огромное терпение и точность. Долгий день, проведенный на берегу залива, дал нам всего пару горбылей, которыми мы поделились с остальными обитателями хижины, следуя негласному уговору, что каждый должен делиться едой с соседями. Таким образом мы могли есть фрукты, которые отец Ансельмо приносил из своих вылазок за продовольствием, и устриц, которых собирали Кастильо и Дорантес.

Но наше неумение охотиться привело к тому, что другие индейцы стали подшучивать над Квачи из-за его новых друзей, пока ему это не надоело.

– Идите собирать коренья с женщинами, – сказал он однажды, потирая шрам на подбородке и стыдливо отводя взгляд. – Это простая работа.

Дорогой читатель, это оказалось не так. Коренья принадлежали высоким растениям с шипастыми стеблями, которые росли на болоте в полулиге от деревни. К тому времени устричные банки вблизи нашего лагеря почти опустели, и Дорантес с Кастильо присоединились к нам на болоте. Вода была холодная и мутная, а длинные листья растений оплетали нам ноги. Приходилось копаться руками глубоко в грязи, а когда удавалось выдернуть корень, расплачиваться за это приходилось глубокими порезами на руках и ладонях.

Женщины капоков сначала посмеивались над нашей медлительностью, но потом научили нас, как выдергивать растения, не царапая рук, и как очищать коренья перед тем, как поджарить. Иногда, когда они устраивали перерыв в тени деревьев, они делились с нами едой. Они пели и болтали, смеялись и нянчили детей, которых привязывали ремнями к спине перед тем, как вернуться в болото.

Именно слушая женщин, я начал понемногу изучать их язык. Сначала мне было трудно произносить непривычные гортанные звуки языка капоков. Слова вроде «тешедальж» и «хамдолок», столь непохожие на другие известные слова, обозначавшие «кость» и «перо», словно дразнили меня, возникая в те моменты, когда я этого меньше всего ожидал. Меня озадачил порядок слов в языке капоков, где деятель и объект действия предшествовали самому действию. Когда я говорил «бавуус ни квиаможа», одна из женщин неизбежно поправляла меня: «ни бавуус квиамоджа». Но день за днем, подобно ребенку, я учил новые слова.

В конце концов я смог поддерживать более долгие беседы с новыми друзьями.

– Откуда у тебя шрам на подбородке? – спросил я как-то у Квачи.

Мы сидели возле его хижины, подставляя лица последним лучам заходящего солнца. Я помогал ему делать стрелу. Моя задача состояла в том, чтобы держать острие на месте, пока Квачи привязывает его оленьей жилой к древку.

Квачи кивнул в сторону Эленсона, стоявшего в нескольких шагах от нас и показывавшего детям, как правильно держать лук.

– Достался от брата, – сказал Квачи. – Мы бегали по лесу и толкались. Он толкнул меня слишком сильно, и я ударился лицом о пень.

Хотя Квачи и называл Эленсона братом, они не были родней. Квачи потерял мать еще во младенчестве и погиб бы, если бы его не выходила мать Эленсона. Поэтому они стали очень близки, и их редко видели по одиночке. Наверное, поэтому я и считал их неразлучной парой и даже не различал… Но шли недели, и, узнав их получше, я обнаружил, что Квачи был более щедр к нам, потерпевшим крушение, более терпим к нашим нравам и больше сочувствовал нашему горю. Он бы продолжал отдавать нам свою дичь, несмотря на возражения касика, если бы Эленсон не настоял на том, чтобы он перестал это делать.

* * *

В один из зимних дней кузнец Эчеверрия пожаловался на боль в животе. Товарищи посоветовали ему поститься и читать «Аве, Мария», но, несмотря на это, он продолжал стонать. Его рвало даже во сне. Однажды утром отец Ансельмо, возвращавшийся с водой от источника, нашел его свернувшимся в калачик под деревом с крепко сжатой сосновой шишкой в правой руке. Мы отнесли Эчеверрию на небольшую поляну к югу от реки и уже собирались положить его в могилу, когда плотник Фернандеш попросил нас остановиться. Он хотел снять с Эчеверрии пояс.

– Нет, – распорядился отец Ансельмо.

– Но ему он уже не понадобится, – возразил Фернандеш. – Какой в этом вред?

Он снял пояс с Эчеверрии и отнес его в деревню, где обменял на еду.

Эта сделка стала еще одним постыдным поступком в череде тех, которые мы совершили, приняли и научились забывать. Вскоре все начали обменивать мелочи, принадлежавшие покойникам, – шляпы, сапоги, четки, обосновывая это тем, что, если кому-то из нас суждено умереть от больного живота, остальные должны хотя бы попытаться выжить, чего бы это ни стоило. Даже когда имущество от покойников закончилось, живые не оставили эту привычку. Дорантес отдал свою шпагу, Кастильо – перчатки, Диего – свою коллекцию резных птиц, а я – свои бесценные сандалии.

Болезнь распространилась среди капоков с ужасающей скоростью. Я помню, как в одну неделю они похоронили десятерых своих соплеменников. Однажды женщина, потерявшая двоих своих детей, обвинила нас в том, что мы намеренно их заразили. Она без труда восстановила против нас все остальное племя, потому что болезнь уже произвела среди них настоящее опустошение: больные мужчины не могли охотиться, больные женщины не могли нянчить детей, а те дети, кто еще не слег с лихорадкой, ослабели от голода и лишений. Некоторые капоки хотели убить нас, что было бы с их стороны совсем не трудно и даже справедливо, но касик Деленчаван сказал, что, будь мы достаточно сильны, чтобы убивать, то смогли бы и спасти от болезни своих соплеменников.

* * *

Как-то вечером мы разжигали костер, чтобы приготовить ужин, когда вернулся Руис. Он тихо вышел из чащи. Его черная борода так разрослась, что его единственный маленький желтоватый глаз был едва заметен на лице. Грязь и дождь окрасили его одежду в зеленовато-бурый оттенок. Он так упорно настаивал на том, чтобы держаться подальше от капоков, что мы были ошеломлены, увидев его в нашем лагере, где он мог в любой момент встретиться с индейцами.

– Руис! – воскликнул один из нас. – Это действительно ты? Где остальные?

– Они со мной не пошли.

– Почему?

– Не захотели.

– Они вернутся весной?

– Откуда мне знать? Я их не спрашивал.

– Чем вы питались в своем лагере?

– Устрицами.

– Но устричные банки уже почти опустели.

– Мы ели рыбу.

– Рыбу? Где вы достали удочку?

– Мы сделали остроги.

– Мы и не знали, что ты умеешь бить рыбу острогой. Почему ты не вернулся раньше?

– Почему вы задаете так много вопросов?

– Нам просто интересно. Мы тоже хотим рыбы.

– Думаете, я вру?

– Успокойся. Где остальные?

– У них лихорадка.

– Но ты сказал, что они не захотели прийти. Так где правда?

– Не знаю.

– Руис, где остальные?

– Я их съел! Вот! Я это сказал. Вы это хотели услышать?

Его признание было встречено потрясенным молчанием. Разговоры прекратились – все уставились на Руиса. Казалось почти невозможным, что ужасное злодеяние, в котором он только что признался, не привело к каким-то физическим изменениям. Его кожа казалась красноватой, а борода была заляпана грязью, но в остальном он выглядел почти так же, как прежде, то есть как обычный участник нашей экспедиции.

– После того, как мы ушли, Паласиос заболел животом и умер, – тихим голосом продолжил он. – Мы собирались похоронить его, но тогда Лопес сказал, что нам следует просто съесть его. Мы ничего не ели уже пять или шесть дней. Я отказался. Клянусь Богом, я отказался. Но Лопес все равно это сделал. А я был так голоден… Так голоден… А потом Лопес убил Сьерру. А после него – Корраля.

Руис остался последним, кто ел человечину, и, оставшись без других источников пищи, решил вернуться в наш лагерь.

– Нужно убить этого каннибала, – сказал плотник.

– Мы не можем убить человека, – ответил отец Ансельмо. – Это будет преднамеренное убийство.

– Он убил остальных, – возразил плотник. – И съел их. Ему нельзя оставаться среди живых.

В конце концов мы смогли лишь изгнать Руиса из нашего лагеря. Мы сказали ему, что, если он попытается воссоединиться с нами, то мы убьем его раньше, чем он получит возможность убить кого-то из нас. Руис был солдатом из Галисии и, насколько мне известно, никогда не был склонен к каннибализму, но участие в экспедиции Нарваэса довело его до такой крайности. Именно узнав об этом непростительном грехе, мы и дали острову, на котором находились, название остров Злоключений.

Я так и не узнал, откуда капокам стало известно о поступке Руиса. Мне кажется, что как я научился языку капоков, находясь среди них, так же и капоки научились испанскому, слушая нас. Кажется, я вспоминаю, что в день, когда Руис вернулся и признался в своем преступлении, с нами были Квачи и Эленсон. Должно быть, они слышали его признание. Их ужас при известии о поедании человечины был так велик, что после этого они несколько недель отказывались иметь с нами дело и даже не подпускали нас к своей деревне. Мы с Диего ждали Квачи у реки, где умоляли его заступиться за нас перед племенем.

– Скажи им, что мы не такие, как Руис, – просил Диего.

– Мы – не каннибалы, – добавил я. – Мы не едим друг друга. Скажи им это.

Но Квачи подозвал свою собаку и ушел восвояси. Нам так и не удалось убедить его разрешить нам вернуться в деревню.

Болезнь в сочетании с постоянными лишениями выкосила наши ряды. К концу той холодной зимы двадцать три кастильца, один анголец и трое португальцев упокоились на поляне к югу от реки, завершив свой долгий путь к завоеванию этого участка суши. Выжили всего двенадцать человек: Андрес Дорантес, Диего Дорантес, Алонсо дель Кастильо, Педро де Вальдивьесо, Рикардо Гутьеррес, монах Ансельмо из Астурии, Алвару Фернандеш, Фелипе Бенитес, Хорхе Чавес, Педро Эстрада, Диего де Уэльва и этот слуга Аллаха, Мустафа ибн-Мухаммад. Но за это же время умерло более ста двадцати капоков, и ужасные звуки погребальных церемоний доносились до нашего лагеря, напоминая о том зле, которое мы принесли с собой на остров и которое понесем дальше, когда покинем его.

* * *

В тех редких случаях, когда Дорантес или Кастильо отправлялись навестить Кабеса-де-Ваку в деревне племени хан, я оставался в лагере. Мне не нравился казначей. Он всегда проявлял безразличие к людям более низкого положения – среди дворян это обычно, но в его случае проявлялось особенно явно. А еще наше нынешнее положение не позволяло мне ни забыть, ни простить его поддержку каждого вздорного решения Нарваэса. Но теперь наступила весна, и, чтобы составить планы совместного отплытия с острова Злоключений, я согласился отправиться с Дорантесом и Кастильо в деревню племени хан.

Хижины там напоминали жилища капоков, но были значительно меньше и ровнее, что придавало им вид приземистых маленьких коробочек. Молодой индеец-хан в офицерских сапогах отрубил голову морской черепахе и подвешивал ее, чтобы стекла кровь. В нескольких шагах от него женщина с помощью двоих детей чинила крышу своего дома. На островке солнечного света спал бурый пес, над которым вились мухи. Я не слышал шума реки и на миг задумался, откуда племя хан берет воду для питья. Расположение их деревни казалось не таким удачным, как у капоков, которые поселились рядом с несколькими источниками. Стояла тишина, словно все ушли на охоту. Повсюду висел зловонный запах.

Мы нашли Кабеса-де-Ваку на дальнем конце площади. Он сидел на корточках и был так увлечен свежеванием белки, что не услышал нас. Держа бурую головку в левой руке, правой он медленно водил ножом между мясом и шкуркой осторожными и расчетливыми движениями человека, который не был рожден для такой работы, но находил в ней удовольствие. Когда он наконец заметил нас, он полил воды на руки и, вытерев их о набедренную повязку, вырезанную из его собственного дублета, встал, чтобы приветствовать нас. Он так похудел, что я мог бы пересчитать его ребра, возникни у меня такое желание. Его глаза ввалились, а жидкая желтоватая борода острой стрелкой опускалась на грудь.

Вскоре Кабеса-де-Вака передал зверька милой женщине, которая улыбнулась, заметив нас. Он пожал руки Дорантесу и Кастильо, но в мою сторону лишь задрал подбородок. Дорантес рассказал о последних погибших в нашем лагере и перечислил выживших. Однако в группе Кабеса-де-Ваки болезнь распространилась быстрее, и из его людей уцелели лишь трое: нотариус Херонимо де Альбанис, поселенец по имени Лопе Овьедо и сам Кабеса-де-Вака.

Кастильо сообщил, что ему придется отдать последнее свое имущество в обмен на вяленое мясо, которое понадобится для путешествия в Пануко, но, поскольку капоков больше не волновала новизна кастильских вещей, того мяса, которое он рассчитывал получить взамен, едва ли хватило бы нашему отряду больше чем на один или два дня.

– Сколько еды вы сможете взять в путешествие? – спросил Кастильо.

– Я с вами не пойду, – ответил Кабеса-де-Вака.

– Что?

– Я не пойду.

– То есть… Почему? Почему вы не пойдете с нами?

– Дождей не было уже три недели, – добавил Дорантес. – Нам больше не нужно ждать.

– Дело не в погоде.

– Тогда в чем?

– У меня теперь есть жена. Я не могу ее бросить.

Я посмотрел на милую женщину, стоявшую позади него. Ее волосы блестели на солнце, а на лице читалось редкое сочетание изящества и твердости духа. На шее у нее висело ожерелье из белых ракушек, чередовавшихся с красными пуговицами от дублета, – простое, но красивое украшение. Хоть Кабеса-де-Вака и стоял к ней спиной, привязанность между ними была очевидна. Мне вспомнилось, чему учат старики: любовь подобна верблюжьему горбу – ее невозможно скрыть.

– У вас уже есть жена, – сказал Кастильо. – В Хересе.

– Она не такая.

– Но ваша жена – настоящая дама! Вы совсем о ней не подумали?!

– Кастильо, о даме в Хересе ты ничего не знаешь. Не приплетай ее сюда.

– Вы готовы бросить своих ради этой индианки? – спросил Дорантес, с сомнением глядя на женщину.

Кабеса-де-Вака мрачно посмотрел на друзей.

– Я ее не брошу.

– Тогда возьмите ее с собой, если хотите, – предложил Дорантес. – Только пойдемте с нами.

– Я уже сказал – не пойду. Мы не знаем, как далеко до Пануко. Вы полагаете, мы переживем еще один долгий переход по этим землям? Мы погибнем в этих диких местах, и никто никогда не узнает, что с нами стало.

– Эта женщина одурманила вас.

– Напротив. Она избавила меня от дурмана.

Я стоял, опираясь на посох. Рядом Кастильо и Дорантес молчали, не понимая, что происходит, но я видел, что Кабеса-де-Вака любит эту женщину и его сердце полно страсти. Я слишком хорошо знал, каково это, и испытал сочувствие к такому же страдальцу, как я сам, и это ощущение меня одновременно удивило и озадачило.

– А что Альбанис и Овьедо? – спросил Дорантес. – У них теперь тоже индейские жены?

– С Альбанисом что-то неладно, – ответил Кабеса-де-Вака. – Но можете попробовать поговорить с ним, если хотите. А Овьедо еще поправляется после болезни. Если они захотят уйти, я держать не стану.

Альбаниса мы нашли бродящим по деревне в сопровождении пары тощих собак, преданно следовавших за ним. Его борода отросла, он похудел, но в остальном выглядел почти так же, как и прежде. Одет он был в голубой хлопковый дублет и черные штаны. В правой руке он сжимал короткую палку, которой пользовался вместо трости. На груди у него висела кожаная сума, набитая заявками, договорами и прошениями, которые были ему вручены, когда эскадра выходила из Севильи, и записями о названиях, которые губернатор дал местам, людям и животным нового мира – Портильо и Санта-Мария, Пабло и Камаша, ящерицы и бобры.

– Альбанис! – окликнул его Дорантес.

Нотариус улыбнулся, услышав свое имя. Взмахом руки он пригласил нас присесть вместе с ним на индейские лавочки, стоявшие под дубом. Он сам сел, чуть наклонившись вперед, оперся на трость и положил подбородок на ладони.

– Мы переправляемся на материк, – объяснил Дорантес. – Мы идем в Пануко. Пойдемте с нами.

Альбанис улыбнулся, обнажив позеленевшие зубы.

– До свидания, – произнес он.

– Нет, Совенок, – сказал Дорантес, ткнув указательным пальцем в грудь сначала Альбаниса, потом себя. – Ты пойдешь с нами.

– До свидания.

– Ты оглох? – спросил Кастильо. – Мы хотим, чтобы ты пошел с нами.

Альбанис добродушно улыбнулся, словно Кастильо только что рассказал отличный анекдот, который понял только он. Своей тростью он начал писать что-то на земле – слова на языке, который я не мог прочитать, хотя кастильцы потом сказали, что это был вовсе не язык, а просто какая-то тарабарщина.

– О боже… – промолвил Дорантес. – Да он спятил. – Он провел ладонью по лбу, словно мысли из его головы рвались наружу. – Пойдем искать Овьедо.

Овьедо мы нашли в лесу за деревней. Он сидел рядом со старой беззубой женщиной, которая плела что-то похожее на корзину. Хотя пахло от него ужасно, а одежда была грязная, его поза показывала, что он находится в добром здравии и может ходить. Но когда Дорантес объяснил наш план, Овьедо отказался идти с нами. Он сказал, что наша участь на материке может оказаться не лучше, чем здесь, на острове, а то и хуже, и что в любом случае он решил перестать рисковать жизнью, путешествуя к месту, которое мы можем и не найти.

Почему люди Кабеса-де-Ваки так легко согласились друг с другом, в то время как мы в отряде Дорантеса договорились о противоположном? Теперь мы словно принадлежали к разным племенам и не могли думать иначе, чем клан, который считали своим. Зимой, когда люди вокруг умирали от кишечной болезни, я слышал, как Дорантес вслух у костра задавался вопросом, почему эта земля отвергала нас, почему она не могла дать нам передышку.

– Наши грехи нельзя так легко смыть в этих местах, – ответил кто-то. – Мы должны вернуться в Кастилию.

Я чувствовал примерно то же самое. Мое сердце разрывалось от желания вернуться домой, в страну, где я родился, где все вокруг снова обретет смысл. Но, может быть, Кабеса-де-Вака и другие считали иначе. Может быть, они верили, что, став местными, живя среди туземцев, они смогут обрести какое-то подобие покоя.

В конце концов Кастильо пришлось расстаться со своими бесценными шахматами, Дорантесу – с мантией из куниц и горностаев, а мне – с ножницами, чтобы оплатить дорогу на материк на каноэ. Я сел на носу долбленки – так мне хотелось поскорее пуститься в путь с этого острова. Когда мы достигли другого берега, я первым сошел на землю и обернулся, чтобы помочь Дорантесу. Он посмотрел на меня с благодарностью – его глаза были прикрыты от солнца моей тенью. Когда мы, все двенадцать человек, собрались на материковом берегу, я с удивлением понял, что, хоть мы и не были связаны друг с другом по рукам и ногам, я был привязан к этим кастильцам точно так же, как был привязан к барбарийским рабам под разноцветными витражами церкви в Севилье много лет тому назад.