С опытными моряками, латинскими парусами и попутным ветром каравелла вроде «Милости Божьей» способна идти с поразительной скоростью четыре узла. Ее нижняя палуба дает убежище от стихии и уединение для пользования ночным горшком, а на верхней палубе вдоволь пространства, чтобы размяться. Но плоты – плоские, простые, грубо изготовленные – не имели ни одного из этих удобств. Даже при сильном ветре наша скорость оставалась скромной, потому что паруса были сшиты из пестрых лоскутов ткани, неровно разрезанных и грубо сшитых вместе, из-за чего ветер со свистом продувал их насквозь. В течение часа или двух по утрам и потом еще раз ближе к вечеру паруса отбрасывали на нас хоть какую-то тень, но в остальное время мы были отданы на милость солнца и зноя.
Правила и формальности, существовавшие на земле, невозможно было сохранять на плотах: здесь дворянин спал рядом с кузнецом, а королевский чиновник вынужденно делил чашку воды с плотником. Хуже того – справлять нужду в уединении тоже было невозможно. Человеку, которому приходится облегчаться на глазах у остальных, сложно утверждать свое превосходство над ними. Особенно унизителен был этот опыт для Дорантеса. Но для таких, как я, уже познавших эти унижения, это служило напоминанием, что судьба каждого, включая моего хозяина, могла перевернуться с ног на голову. И я был готов на что угодно, чтобы исправить собственную судьбу.
Наблюдая за Устричной бухтой только со стороны лагеря на пляже, никто из нас и представить себе не мог ее размеры. Она оказалась огромной: на то, чтобы вывести из нее пять плотов, ушла целая неделя. За все это время вода ни разу не поднялась выше пояса, а обычно море было настолько мелким, что между плотами и дном оставалось всего несколько ладоней. В ожидании ветра, который мог бы вынести нас в открытое море, мы проводили время как могли. Кто-то рассказывал истории, кто-то читал наизусть стихи, кто-то играл в азартные игры, ставя на кон остатки своего имущества.
– Что читаете, святой отец? – спросил Дорантес у монаха.
Отец Ансельмо показал печатную страницу с загнутыми уголками, надорванную в нескольких местах.
– Это? Мой молитвенник. Корешок развалился, и теперь все страницы выглядят вот так.
Отец Ансельмо смотрел на Дорантеса с благожелательностью и любопытством, ожидая продолжения расспросов о книге, но, не дождавшись, вернулся к чтению. Он сидел спина к спине с Диего, который вырезал воробья из кедровой деревяшки. Диего уже вырезал хохолок и клюв птицы, а теперь расчерчивал ножом перья. На краю плота Руис уцелевшим глазом всматривался в морское дно, занеся ладони над водой, чтобы схватить проплывающую под плотом рыбу.
– А когда вы пошли в монахи? – спросил Дорантес.
– Пять лет назад, – ответил отец Ансельмо.
– Что случилось? Вы просто в один день решили, что хотите принять постриг?
– Всякое решение принимается в один день.
– Но почему? – снова спросил Дорантес.
Диего обернулся, чтобы посмотреть на брата, оставив отца Ансельмо без опоры. Монах еле удержал равновесие. Он выпрямился, и зеленые глаза уставились на Дорантеса.
– Вы молоды, – продолжал Дорантес. – На вид вам примерно столько же, сколько и Диего. Лет семнадцать или восемнадцать?
– Мне почти двадцать.
– Вы не задумывались обо всем том хорошем, чего у вас никогда не будет, если уйдете в монашеский орден?
– Это призвание, капитан.
– Вы ощутили призвание стать монахом? И вы не скучаете по… – тут сеньор Дорантес употребил ужасное слово, которое соображения приличия не позволяют этому слуге Аллаха изложить на бумаге.
– С-с-служить Г-г-господу – в-в-великая радость, – ответил монах.
Его лицо стало цвета гвоздики, как всегда случалось, когда его начинали расспрашивать. Услышав, как он заикается, кое-кто из людей на плоту заулыбался и начал оборачиваться, соскучившись по хорошему развлечению, способному отвлечь от мыслей об опасности.
– Ну, видит Бог, я бы так не смог, – произнес Дорантес, бросив быстрый взгляд на Кастильо.
Словно по команде, Кастильо озорно хохотнул.
– Ты бы тоже не смог, верно? – обратился к нему Дорантес.
– Нет, – ответил Кастильо. – Ни за что.
Дорантес огляделся, ища новых подтверждений своему мнению о естественной похоти обычных мужчин. Его взгляд скользнул по мне и остановился на его брате.
– А ты что скажешь, Тигр? Ты бы смог?
В этот миг раздался громкий плеск, и мы все обернулись. Руис что-то ловил в воде – и поймал! Он поднял добычу над головой. Это была пятнистая рыба, чье серебристое тело блестело на солнце.
– Я ее поймал! – крикнул он. – Поймал!
Но рыба каким-то образом вырвалась из его рук и упала обратно в воды бухты. Руис разразился потоком цветистых ругательств, произнося слова настолько ужасные, что монаху только и оставалось смотреть на него, разинув рот.
Прошло мгновение, и Дорантес снова обернулся к брату.
– Ну, ты бы смог?
Диего бросил пронзительный взгляд на брата.
– Не все столь подвержены похоти, как ты, – ответил он.
Дорантес ногтем потер пятно ржавчины на шпаге, отскребая оранжевые хлопья, появившиеся за время нашего пребывания в Устричной бухте. Все успели привыкнуть к его язвительным ответам, поэтому ожидали его слов, но ответ Диего, похоже, заставил его пристыженно замолчать.
Уже почти подошло время обеда, и отец Ансельмо встал, чтобы раздать утренние пайки. Эту задачу поручили ему как лицу духовному, а еще потому, что его популярность среди людей уменьшала количество жалоб на скудные порции. Он выдал каждому по два сырых початка кукурузы и горсть орехов, которые были с радостью приняты и тут же съедены. Отец Ансельмо разливал воду в чашки, когда Диего пожаловался на ее вкус. Монах сам сделал глоток и задумчиво облизал губы.
– Хороший вкус, – сказал он.
– Дайте мне попробовать, – протянул свою чашку Кастильо и, попробовав, произнес: – Протухла.
– Ты уверен? – спросил Дорантес, принимая свою чашку.
Выражение его лица подтвердило мнение Кастильо.
В Устричной бухте мы сняли шкуры с лошадиных ног, высушили их и сделали емкости для воды. Но нам было нечем запечатать эти бурдюки, и теперь вода начала протухать. Так и оказалось, что всего через пять дней в море у нас не осталось питьевой воды. Мы охлаждались тряпками, смоченными в морской воде, обсасывали каждое зернышко кукурузы из своих порций, прежде чем съесть его, обматывали головы рубашками, чтобы защититься от солнечных лучей. Мы пробовали все, что приходило в голову, лишь бы отвлечься от жажды, но простейшим из лекарств был сон, хоть первым, что мы чувствовали при пробуждении, были сухие и опухшие языки, упирающиеся в зубы. В конце концов единственное облегчение мы находили на дне прогнивших бурдюков. Мы пили зловонную воду, от которой прежде воротили нос, а когда закончилась и она, стали ссориться из-за самых сочных початков кукурузы.
Вечером седьмого дня на горизонте показалась широкая желто-зеленая полоса.
– Земля! – закричал один из солдат, вскакивая на ноги. – Земля!
Возможность вскоре напиться свежей воды настолько взволновала нас, что мы взялись за весла и погнали плоты к острову. По мере приближения мы поняли, что остров лежит совсем рядом с континентом, образуя нечто вроде пролива, который в конце концов приведет нас в открытый океан. Любопытные пеликаны покружили над нашими плотами и вернулись на берег. Над кустами, которые росли вдоль пляжа, поднимались облачка белого дыма – это поспешно заливали водой костры. На камнях лежали пять раскрашенных каноэ.
Какое же мы, должно быть, представляли собой зрелище для обитателей острова: двести шестьдесят странных мужчин разного возраста и цвета, ходящие или ковыляющие по пляжу, уже обыскивающие окружающий мир в поисках еды или питья. Наша одежда, или, вернее, ее остатки, нелепо болталась на телах. Лица были обожжены солнцем, губы потрескались, а руки и ноги покрылись сыпью от долгого пребывания под солнцем. Мы выглядели как воплощение чумы. Но Нарваэсу по-прежнему удавалось выглядеть лучше остальных. На его голове был шлем с пером – когда остальные офицеры сдавали свои морионы в кузницу, он объявил, что по должности имеет право сохранить свой. И на нем по-прежнему были дублет и штаны. Кроме того, потеряв в весе за последнее время, он стал выглядеть моложе.
Вскоре он начал отдавать распоряжения: этот остров получил название Сан-Мигель в честь христианского святого, чей праздник выпал на этот день; Альбанис и Кабеса-де-Вака направились искать ближайшую реку; Дорантес и Кастильо – в индейскую деревню, чтобы принести любые припасы, какие удастся найти; монахам было поручено доложить о здоровье отряда, а Фернандеш получил приказ проверить плоты и определить, не требуется ли ремонт.
Дорантес вовсе не рад был возможному столкновению с индейцами, даже имея при себе десяток вооруженных людей, но если он отвечал за снабжение продовольствием, то и получал возможность отобрать для себя лучшее, поэтому согласился без возражений и жалоб. Я пошел вместе с ним, заткнув за пояс один из топоров, которые мы сделали в Устричной бухте. Песчаная тропинка, которая вела от пляжа к индейской деревне, пестрела свежими следами, и, казалось, из кустов за нами наблюдали, но, к нашему облегчению, никто из индейцев не заступил нам путь и стрелы в нас не летели.
Деревня оказалась маленькой: восемь хижин, крытых тростником, расположенные двумя ровными рядами. Под купой пальм высилась пирамида дров, рядом лежали корзины, сплетенные из пальмовых листьев, и была разложена для починки большая рыболовная сеть. Но за каждым рядом хижин мы увидели высокие деревянные рамы, на которых сушилась рыба. Какой подарок для изголодавшихся людей! Рыба была сухая, соленая и жесткая, но ничего вкуснее мы не ели за долгое время. Мы собрали ее всю, прихватив заодно и немного икры, и набили несколько корзин.
Потом мы обыскали хижины. Мне повезло: в первой же, куда я вошел, оказался покрытый кувшин, до краев наполненный холодной водой. Я упал на колени, наклонил сосуд и пил, пил, пил, пока не заболел живот. Боль напоминала ту, что я испытывал, когда прекращал пост в первую ночь Рамадана. Словно я напился, но все еще испытывал жажду. Странное ощущение, но не совсем незнакомое, и в итоге у меня закружилась голова. Я повалился на шкуры, чтобы передохнуть, и позволил себе наконец-то осмотреться как следует.
В углу лежала пара детских погремушек, сделанных из кости и дерева. Возле входа, словно сброшенное в спешке, лежало толстое одеяние из звериных шкур, а рядом с ним – женский гребень. Я провел пальцами по ровным зубьям и вспомнил татуировку на правой руке Раматуллаи. Меня тут же охватил стыд за свое воровство. Как же низко я пал! Но снова сказал себе, что другого выбора нет: чтобы бежать из Флориды, мне нужны еда и вода. Меня довела до этого нужда, а не жадность.
Когда я вышел, то увидел, что Дорантес уже навестил деревенский склад. Корзины у них с Кастильо закончились, и они выносили из хижины кукурузу и фрукты в подолах рубах. Из-под ноши виднелись их белые животы и тонкие ноги, отчего они напоминали не полностью набитых тряпичных кукол.
– Нам нужна чистая посуда для воды, – сказал я, подняв в руке кувшин.
Идя к следующей хижине, чтобы поискать еще кувшины, я услышал, как Дорантес окликает брата:
– Диего! Диего! Бросай все. Помоги Эстебанико собрать все горшки. Быстрее!
Мы отнесли добычу обратно на пляж, где застали людей Нарваэса, уничтожавших топорами раскрашенные долбленки.
– Что вы делаете? – спросил Дорантес, отпуская подол рубахи и вываливая все фрукты на землю.
– О, это хорошо, что вы принесли еду, – ответил Нарваэс. – Отложите ее в сторону, я разделю.
Он хмуро наблюдал за работой своих людей.
– Что вы делаете? – повторил вопрос Дорантес.
– Разбираем эти каноэ. Дерево пригодится нам, чтобы надстроить борта на плотах.
– Не следовало этого делать. Одно дело – забрать у них еду, совсем другое – уничтожить их имущество. Теперь они погонятся за нами.
– Как? Для преследования у них не будет каноэ.
– А если тут есть другие, у которых найдутся каноэ?
– К тому времени мы будем уже далеко.
– Следовало посоветоваться с нами, прежде чем принимать такие отчаянные меры.
Чтобы поддержать жалобу Дорантеса, вперед вышел Кастильо.
– Вы создали угрозу для всех нас, – сказал он.
Нарваэс устало посмотрел на Дорантеса и Кастильо. Их сомнения больше не злили и не печалили его. Он с этим смирился.
– Мы скоро выйдем в океан, и нужно, чтобы плоты оставались сухими, – произнес он. – Можете предложить что-нибудь получше?
Бурый кулик с берега подошел к нам поближе и начал приглядываться к лежащим на земле фруктам. Я отогнал птицу, пока она не подобралась слишком близко.
К тому времени, когда на всех плотах были устроены борта, а все сосуды были наполнены водой из реки, время уже шло к вечеру. Люди хотели переночевать на острове, чтобы иметь возможность растянуться на песке и спать по отдельности, не ощущая запаха чужого несвежего дыхания или грязных ног. Это казалось невероятной роскошью. Но решение Нарваэса означало, что мы не можем позволить себе такой риск. Остров Сан-Мигель следовало покинуть немедленно, если мы хотели избежать расплаты за сломанные каноэ. Мы вышли в море уже в сумерках, стремясь поскорее добраться до Пануко – для каждого из нас это слово теперь стало синонимом спасения.
Утром мы прошли пролив и оказались в открытом море. Мы шли на запад под небом цвета макрели, на котором то тут, то там виднелись лоскуты более темного серого цвета. Изнуряющий зной последних двух недель наконец отступил, но это было слабым утешением для двоих пассажиров нашего плота – сапожника из Сеговии и арбалетчика с Сицилии, которые горели в лихорадке. В Устричной бухте они были еще здоровы, но путешествие на плоту ослабило их, и теперь они лежали на дальнем краю суденышка, иногда пользуясь ночным горшком, а иногда беспомощно ходя под себя. Это было ужасное зрелище и жестокое напоминание о болезни, которая последовала за нами из Флориды.
Дорантес сидел на другом конце плота, подальше от больных, и время от времени дремал, но Диего бодрствовал весь день, вырезая маленьких птичек. Меня поражало, что дворянин вроде него может так хорошо работать руками.
– Где вы этому научились? – спросил я у него.
Нож замер в воздухе. Диего поднял голову.
– Сам научился, – ответил он.
– Вы уже сделали двух птиц, – сказал я. – Зачем нужна третья?
– Это будет старший брат тех двух, – ответил он с легкой улыбкой.
Я взял воробьев в руки. Как же ловко он вырезал их клювы и хвостовые перья! Как же живо выглядят глаза! Не будь Диего дворянином, он мог бы стать художником.
– У меня есть братья, близнецы, – произнес я, обращаясь скорее к себе, чем к Диего.
Всплыло воспоминание, похороненное в самом дальнем уголке памяти: мы гуляли по берегу Умм-эр-Рбии, возвращаясь домой после похода в мечеть, где я молился о здоровье отца. Яхья устал. Он вскинул руки, прося, чтобы я взял его на закорки. Юсуф тут же заявил, что из них двоих он устал сильнее. Я поднял их обоих и отнес домой. Я все еще помнил ощущение веса их тела.
– Когда-нибудь ты их еще увидишь, – сказал Диего.
Моя тоска по Юсуфу и Яхье была настолько очевидна, что Диего ее заметил. И вместо того, чтобы оставить ее без внимания, как поступил бы Дорантес, он попытался утешить меня.
– Охала́, – ответил я. – Будем надеяться.
Это было слово ободрения на его родном языке, произошедшее от слова молитвы в моем – иншалла.
Снова встал отец Ансельмо, чтобы раздать пайки. Воды и рыбы, набранных на острове, хватило всего на несколько дней, после чего мы снова перешли на кукурузу. Мы не слишком возражали против скудных рационов. Невыносима была жажда. От нее мы ослабели. От нее мы страдали головными болями и обленились до такой степени, что, когда плот сбивался с курса, у нас не хватало сил, чтобы работать веслами, и мы полагались только на паруса. Поэтому вы можете себе представить, дорогой читатель, какое облегчение мы испытали, увидев еще один остров.
Пляж был узкий и упирался в небольшую дюну, порытую ярко-зелеными зарослями пальметто, скрывавшими то, что находилось за ней. Не было видно ни индейских троп, ни каноэ. Нужно было перейти на другую сторону дюны, чтобы поискать воду. Ссора из-за бортов углубила неприязнь Нарваэса к Дорантесу и Кастильо, поэтому на этот раз он выбрал двух других капитанов: Теллеса и Пеньялосу. Остальные должны были оставаться на берегу.
Я набрал немного хвороста, чтобы поджарить остатки кукурузы, и пошел вдоль берега в поисках крабов или устриц, но ничего не нашел. Люди рассыпались по пляжу маленькими группами, ожидая возвращения капитанов. Был слышен только скрип плотов на волнах. Исчезли даже серые и белые цапли, которых мы привыкли видеть в этих местах. Полдень давно минул, и небо уже начало темнеть, когда вернулся Теллес. Это был худощавый узкоплечий мужчина с миловидным лицом. Заговорив, он уставился в землю, словно стесняясь звуков собственного голоса.
– Дон Панфило, – сказал он, – я не нашел реки.
– Ничего?
– Нет, даже ручейка нет.
Нарваэс поджал губы, словно вновь разочаровался в одном из помощников. Но вскоре и Пеньялоса вернулся с другой стороны пляжа с той же новостью. Реки не было.
Паника охватила наш отряд так внезапно и с такой силой, что казалась мне осязаемой. Как нам выжить без воды? Квартирмейстер, не в силах больше терпеть жажду, наполнил свою флягу морской водой и, несмотря на предупреждения более опытных солдат, осушил ее до дна. С облегченным вздохом он лег на песок и закрыл глаза. Не прошло и часа, и когда викарий принимал исповедь у умирающего, квартирмейстер забился в конвульсиях. Его руки и ноги, казалось, жили своей жизнью, разбрасывая песок во все стороны. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, а на губах выступила белая пена. Монахи пытались утихомирить его, прижав конечности к песку, но это не помогло остановить припадок. Со стороны казалось, будто он одержим демоном. Покой пришел к нему лишь тогда, когда душа покинула тело.
Когда мы несли квартирмейстера к мелкой могиле, вырытой для него, я обратил внимание, что на его поясе все еще висел туземный топорик, который он выторговал у меня в обмен на воду. Теперь квартирмейстера не стало, как и несчастной лошади, ради которой произошел обмен. Старики учат, что все мы принадлежим Аллаху и возвращаемся к Нему. Я понимал, что не должен противиться воле Аллаха. Но смерть квартирмейстера, столь внезапная и жестокая, разожгла во мне гнев. Неужели я построил плот и проплыл такое расстояние от Флориды только для того, чтобы погибнуть на пустынном острове? Неужели я обречен?
Потом серые тучи, преследовавшие нас весь день, разразились раскатами грома и поднялся ветер, устремившийся вдоль пляжа с сумасшедшей скоростью. Хороший ветер нельзя было упускать – это была возможность преодолеть большее расстояние до порта. Поэтому мы бросились к плотам и подняли якоря. Воздух был наполнен запахом нашего страха. Когда мы отплывали от берега, вспышки молний разрывали безграничный мрак вокруг нас. Мы подставили лица небесам, и, когда наконец пошел дождь, мы, открыв рты, стали ловить его капли. Словно нищие, мы поднимали к небу каждый кувшин, каждое ведро, каждый горшок, которые у нас были. Мы так долго ждали Его милости.
Мы плыли еще неделю, оставаясь, насколько могли, в пределах видимости от материка, но не видели ни малейших признаков реки. Не будучи уверенными в том, что найдем воду, мы не решались на новую высадку, хотя наши припасы постепенно истощались. Но однажды рано утром к нам приблизилась дюжина индейских рыбаков на раскрашенных долбленках, очень похожих на те, которые разломал Нарваэс. Они описали широкий круг, оценивая наше жалкое состояние и скромное имущество. Мы не видели в каноэ ни еды, ни воды, но в нашем состоянии полного изнеможения индейцы казались нам скорее ангелами-хранителями, чем людьми из плоти и крови. Мы последовали за ними к континенту.
После высадки Нарваэс достал два ожерелья из голубых бусин и медленно и торжественно протянул их рыбакам. Индейцы удивились подарку и восторженно слушали стук бусин друг о друга, когда ожерелья складывали. В обмен на подарок Нарваэс получил приглашение в индейскую деревню, но, поскольку одни были слишком больны, чтобы идти, а другие не доверяли индейцам, с ним отправился только небольшой отряд здоровых – не более пятидесяти или шестидесяти человек.
Мы шли за Нарваэсом по узкой тропе, прорезавшей зеленую чащу по прямой, словно шрам. Тропа привела к деревне из дюжины хижин, расположенных вокруг земляной насыпи вроде той, что мы видели в Апалаче. Трое мальчишек бегали наперегонки на ходулях, подгоняемые криками товарищей, несколько женщин растирали красную краску на оленьей шкуре, растянутой на треугольной раме, а две юные девушки по очереди толкли что-то в ступе. В воздухе пахло рыбой и дымом, и это сочетание в нашем жалком состоянии казалось особенно мучительным. Пока мы шли к деревенской площади, женщины и дети отрывались от дел и смотрели на нас. Касик, старик с тяжелыми веками и отвисшими мочками ушей, ожидал нас. Часовые заранее предупредили его о нашем появлении. На нем была мантия из куньего и горностаевого меха, края которой он держал в руках, чтобы они не волочились по земле. Его приближенные, вооруженные копьями, украшенными перьями, разглядывали нас, стоя на месте.
Склонив голову, Нарваэс протянул касику несколько колокольчиков и длинную нить желтых бусин. Вождь, медленно кивнув в ответ, принял дары, а потом снял с себя великолепную мантию и вручил ее Нарваэсу, который тут же накинул ее на себя. Деревня, на миг замершая, вернулась к жизни. Дети продолжили игру, женщины вернулись к ступам молоть кукурузу, а мужчины предложили нам сесть. В деревьях ворковали горлицы. Вперед вызвали Пабло, пленника и переводчика Нарваэса. От него мы узнали, что касика зовут Эчоган и что он правит этой деревней и двумя другими на некотором расстоянии вдоль берега. В ответ Нарваэс сказал Эчогану, что он – посланник могущественного, невообразимо могущественного короля. По его словам, он прибыл в эти земли как друг, чтобы научить индейцев всему, что известно ему и его христианским братьям, но сейчас ищет своих товарищей, с которыми разделился.
– Вы видели в этих местах людей, одетых как мы? – спросил он.
– Нет, – ответил Эчоган. – Вы потеряли своих братьев?
– Они ждут нас на кораблях. Возможно, вы видели проплывающие корабли?
– Нет.
Касик какое-то время молчал. Потом его взгляд на мгновение скользнул с Нарваэса на помощников, стоявших за его спиной.
– А ваш могущественный король придет вам на помощь? – спросил он.
Признаться, что его могущественный король понятия не имеет, где он находится, означало бы для Нарваэса принизить себя, поэтому он предпочел соврать.
– Разумеется, – ответил он. – Как только получит весточку от нас.
Потом Нарваэс спросил касика о близлежащих реках. Эчоган рассказал ему, что в нескольких лигах к западу от деревни течет широкая река, которая на его языке называется Великая река. Это известие вселило в нас надежду. Какая еще великая река могла быть в этих местах, кроме Рио-де-лас-Пальмас? Наконец-то мы были рядом с Пануко.
Касик предложил нам рыбу, тыквы и напиток, сделанный из перебродивших фруктов. Людям, которые оставались на берегу, он отослал корзины с провизией. Во всех отношениях он вел себя как радушный хозяин, почтив нас своим присутствием до заката, когда к нему прибыли гости из соседнего племени, и они ушли в свой храм до конца вечера.
Теперь, оставшись одни, мы разбились на небольшие группы и стали греться у костров. Мысль о том, что мы скоро достигнем порта, дала людям повод мечтать о том, чем они займутся, когда мы будем там. Диего сказал, что хочет принять горячую ванну.
– Только представьте себе это ощущение, когда мыло касается кожи, – сказал он.
Кабеса-де-Вака был готов удовлетвориться бумагой и чернилами, чтобы написать своей жене. А Дорантесу хотелось услышать хорошую музыку. Все скрипки в отряде, включая принадлежавшую монахам, лишились струн, которые были использованы для того, чтобы привязать паруса к мачтам. По его словам, он больше всего скучал по музыке. Кастильо тоже собирался что-то сказать, но в этот момент в его руку ударил камень.
Прежде чем я успел обернуться, чтобы посмотреть, откуда он прилетел, другой попал мне в голову. Боль оказалась такой резкой, что у меня перехватило дыхание, а все остальные чувства притупились. Я упал на колени и прикрыл голову руками. Третий камень упал в костер, взметнув высоко вверх яркие искры. В тот момент, когда я вскочил на ноги, чтобы поискать укрытие, нотариус поднял мушкет и выстрелил. Один из наших индейских хозяев упал на землю, с громкими криками схватившись за ногу. Ошарашенные шумом и дымом, остальные отступили.
Нарваэс вышел из хижины, которую отвел ему для ночлега индейский вождь.
– Что случилось? – спросил он.
Индейцы тут же его заметили и начали кидать камни.
– К плотам! – заорал он.
Мы побежали обратно к берегу под градом камней. Наше внезапное возвращение встревожило тех, кто оставался на берегу, и они быстро организовали оборону, но мы были в скверном положении. Лошадей, которые дали нам такое преимущество в бою на Рио-Оскуро, больше не было, а пороха и пуль для остававшихся у нас пяти мушкетов было мало. Многие из нас были ранены: у Нарваэса была ссадина на лбу, Кабеса-де-Вака потирал ушибленный локоть, один из плотников сломал ногу, а я сам чувствовал, что на голове у меня наливается шишка. В довершение бед, несколько человек пропали, включая двоих людей Дорантеса. Индейцы возвращались в ту ночь дважды, бросая камни и пуская стрелы в нас, а мушкетеры и арбалетчики держали их на почтительном расстоянии, насколько могли. Всю ночь мы ждали отставших, но они не вернулись.
Мы были вынуждены выйти в море с первыми лучами солнца, работая веслами изо всех сил. Судьба пропавших товарищей, чувство вины за то, что мы их бросили, и мысль о возможной гибели на плотах угнетали нас, подталкивая к ссорам. Всем хотелось знать, почему Эчоган и его племя, которые поначалу были так щедры, так неожиданно и необъяснимо обратились против нас.
– Возможно, мы оскорбили их, – предположил отец Ансельмо.
– Чем, святой отец? – удивился Дорантес. – Мы даже не подходили к их храму.
– Разве мы им что-то сделали? – бурчал Руис. – Никто ничего не сделал. Просто таковы все язычники. Поглядите, что они со мной сделали, – он указал на впадину, темневшую на месте его левого глаза, умалчивая о том, какую роль он сам сыграл в этом происшествии.
Сейчас, вспоминая о тех событиях, немало поразмышляв о произошедшем и обретя возможность взглянуть на них со стороны, что возможно лишь по прошествии времени, я полагаю, что это племя рыбаков напало на нас, потому что их предупредили о нашей злобности. Должно быть, гости, которых мы видели на закате, рассказали им, что мы сделали на острове Сан-Мигель: о лодках, которые мы уничтожили, о сосудах, которые мы украли, о еде, которую забрали. Эта мысль может показаться странной, но она не более странна, чем мысль о том, что щедрые хозяева могут без причины напасть на гостей. Аллах, да прославится и возвысится имя Его, учит: Аллах не бывает несправедлив к человеку без причины – человек сам причиняет вред своей душе. Теперь мы вернулись в океан, носимые по ветру, словно листья, и не осмеливались высаживаться нигде, опасаясь новой встречи с индейцами.
Через два дня мы доплыли до устья огромной реки, больше которой я не видел в жизни. Ее течение было таким мощным, что мы смогли напиться водой прямо с плотов и наполнить все имевшиеся у нас сосуды. «Хвала Аллаху», – подумал я. Теперь порт был близко, а с ним – и наше спасение. Но некоторые из нас, возможно привыкнув к нашим несчастьям, настаивали, что эта река – не Рио-де-лас-Пальмас и что мы сбились с курса.
– Вы видите на берегу следы кастильского присутствия? – спрашивали они.
Но другие, и среди них был этот слуга Аллаха, настаивали, что был только один способ узнать, та ли это река: нужно подняться вверх по течению и поискать порт.
У индейцев были все основания называть эту реку Великой. В том месте, где она впадала в океан, течение оставалось еще достаточно сильным, чтобы затруднять движение наших плотов, на которых размыло всю замазку, а настилы износились так сильно, что между бревнами виднелась вода. А еще сохранялась опасность, что наши пять суденышек разделятся или заблудятся.
– Дон Панфило! – крикнул Дорантес Нарваэсу. – Нужно перебросить между плотами канаты.
Это было разумное предложение. Что бы ни произошло, хотя бы плоты могли остаться вместе. Но Нарваэс не ответил. Солнце уже заходило, и с востока дул ветер, который все усиливался по мере наступления сумерек.
– Кажется, он вас не услышал, – сказал я.
Дорантес сложил ладони вокруг рта, чтобы голос разнесся дальше.
– Дон Панфило!
Ответа по-прежнему не было. Кабеса-де-Вака, чей плот был ближе всего к нашему, решил обратиться по-своему.
– Дон Панфило, как будем пересекать реку? – спросил он. – Что прикажете?
В полумраке чуть заметно шевельнулась повязка на глазу Нарваэса.
– Время приказов прошло, – сказал он наконец. – Каждый плот должен спасаться самостоятельно. Вот как я намерен поступить.
На миг повисло ошеломленное молчание, потом посыпались вопросы и жалобы:
– Как вы можете так говорить?
– Вы бросаете нас?
– Предатель!
– Поговорите с ним, святой отец.
– Как нам плыть с такими обрывками парусов?
– Хватайте его за весла!
– Стоять! Или я буду стрелять!
А потом грянул гром. Небеса разверзлись, и полил косой дождь, ослепивший нас. Ветер понес нас поперек устья Великой реки, и ужасающей силы шум бури заглушил нашу перебранку. «Наш плот перевернется, мы все погибнем, и никто не узнает, что с нами стало» – такие мысли кружились в голове каждого из нас, пока мы сворачивали паруса и пытались сохранить равновесие плота. Могу сказать со всей откровенностью, что в ту ночь каждый из нас боролся за свою судьбу. Мы готовились умереть, моля Всевышнего о том, чтобы Он простил наши грехи и даровал нам вечную жизнь на небесах.