Один из поселенцев – я так и не узнал его имени, но, кажется, он был не то мясником, не то брадобреем и не был подготовлен к долгим переходам в сыром и влажном климате – свалился с лихорадкой.
– Коня, – просил он, переходя от всадника к всаднику. – Сеньор, пожалуйста, подвезите меня верхом.
Но никто из офицеров этого не разрешил. Они боялись мучившей его болезни. Только после того, как он упал на колени и обделался, кто-то из капитанов распорядился погрузить его на вьючную лошадь. На следующей переправе через реку поселенец попросил окунуть его в воду, чтобы не то помыться, не то охладиться, но и это не помогло сбить лихорадку. У него носом шла кровь, капая на рубашку, давным-давно утратившую свой цвет из-за пыли и грязи. Он смотрел невидящим взглядом на тех, кто приносил ему еду, или молился вместе с ним, или просто приходил посмотреть на него, словно желая убедиться в собственном везении.
Возможно, те, кто приходил поглядеть на больного ради утешения, ошибались. Во всяком случае, он, в своем горячечном состоянии, не боялся апалачей, которые последовали за нашей колонной, едва мы двинулись на Ауте. Апалачи были настолько искусными лучниками, что их луки казались нам продолжением их рук, частью их тел, которой они могли пользоваться с безотчетной легкостью. Они умели стрелять на большие расстояния с идеальной точностью и хорошо знали местность, по которой мы шли, – зеленые равнины, усеянные болотами, реками, поваленными деревьями и полные странных животных.
Всякий раз, когда мы переправлялись через болота, отягощенные грузом и боящиеся ящериц, апалачи нападали, нанося нашему отряду какой-нибудь урон. Они убили солдата в доспехах, попав ему стрелой в горло, и заставили носильщика бросить ящик с порохом и пулями и два ящика с инструментами, когда он побежал в укрытие. Они ранили лошадь, пока та брела через болото. Они выкрали одного из индейских пленников, которых губернатор привел из Портильо, и, судя по ужасу на лице пленника, я вовсе не был уверен, что его новые тюремщики имели добрые намерения.
Потом наступил день, когда не выдержал Гонсало Руис. Руис был крепким солдатом, которого трудно было удивить и еще труднее – напугать. Во время перехода через море Тьмы он был одним из двоих солдат, назначенных поддерживать порядок на нижней палубе «Милости Божьей». Я помню, как примерно через месяц после выхода в море он обвинил конюха, застенчивого парня с Золотого Берега[30], в краже бочонка вина. Между ними завязалась драка, разнимать которую пришлось сеньору Дорантесу. Конюха на три дня заковали в кандалы, и это наказание зажгло во мне огонек неприязни к Руису. Но, если не считать обычного солдатского ворчания, больше Руис не привлекал к себе внимания. Но теперь он издал ужасающий вой, заставивший вздрогнуть всех нас. Сеньор Дорантес, ехавший верхом, обернулся.
– Руис, держи себя в руках, – резко произнес он.
В глазах Руиса появился безумный блеск.
– Нет, – ответил он. – Я не собираюсь ждать, пока дикари подстрелят меня, как куропатку.
Подняв перед собой мушкет, он вышел из колонны и двинулся в кусты искать индейцев.
– Руис! – окликнул его мой хозяин. – Сейчас же вернись в строй!
Но лишь шелест листьев послужил ему ответом. В море зеленой травы возвышались заросли дубов, кедров и можжевельника. Нас окружало зловоние, исходившее от больного. Небо над нами утратило цвет, став голубовато-белым. От палящего зноя звенело в ушах.
– Нужно послать кого-нибудь за ним, – предложил сеньор Кастильо.
– Он ослушался моего приказа, – ответил сеньор Дорантес.
Каждый капитан сам отвечал за людей, которые обычно были с ним от самой Севильи, поэтому губернатор не стал вмешиваться. Он двинул лошадь дальше по тропе, и мы продолжили поход. Но спустя мгновение воздух разрезал крик боли, и из кустов появился Руис. Он был без оружия и закрывал ладонями окровавленное лицо. Апалачи бросили в него камень с такой точностью, что выбили ему левый глаз, превратив в более молодую и подтянутую версию губернатора. Другие солдаты окружили Руиса, но сеньор Дорантес медленно покачал головой, показывая, что, совершив глупость, Руис получил по заслугам.
Итак, мы жили в страхе. Мы боялись лихорадки, индейцев и собственного голода, боялись болот, водных ящериц и ягод с незнакомых кустов. Мы боялись не найти Ауте и боялись найти его. У больного хотя бы не было таких разнообразных и постоянных причин для тревоги: он мог забыться в болезни и не думать больше ни о чем. Наверное, именно это желание обрести покой в забытьи и поспособствовало тому, что столь многие из нашего отряда заболели лихорадкой. К пятому дню нашего марша на Ауте губернатору пришлось выделить лошадей исключительно для перевозки больных – всего их было почти тридцать человек.
Иногда я и сам думал сдаться. Сидя в тени тополя, пока отряд остановился на полуденный привал, я размышлял о том, что будет со мной, если заболею лихорадкой и погибну в этой земле. Кто обмоет мое тело перед погребением? Кто предаст мою душу в руки Аллаха? Кто будет скорбеть обо мне? Я раз за разом шептал про себя аят аль-Курси, как делал это ребенком, когда мне было страшно или тревожно, надеясь, что он успокоит меня так же, как и в те времена. Взяв в руку палочку, я писал текст аята на земле перед собой, с каждым словом, с каждым штрихом уносясь все дальше в школьные дни в Аземмуре, в те дни, когда я еще мог распоряжаться собственной жизнью. «Его Престол объемлет небеса и землю, и не…»
– Ты умеешь писать? – спросил сеньор Дорантес.
Он смотрел через мое плечо на строчку на земле, опершись локтем о ствол дерева. Его неожиданное тихое появление испугало меня, и я попытался встать, но он положил руку мне на плечо, приказывая сесть.
– Где ты этому научился?
– Дома, сеньор. В Аземмуре.
– Лучший друг моего отца, ювелир из Кордовы – конверсо[31]. Он до сих пор ведет учетные книги на арабском, хоть мой отец и предупреждал его, что это может вызвать вопросы у инквизитора. Но, полагаю, от старых привычек трудно избавиться.
Я облизнул губы, не зная, что сказать. Опыт научил меня, что подобные разговоры, с личными вопросами, даже дружелюбными, таят в себе опасность, потому что дают хозяину новый способ истязать тебя позднее, когда ты утратишь бдительность. Поэтому я хранил молчание в надежде, что этот момент пройдет. Тихий ветер мягко шелестел деревьями тополя, играя пятнами света на земле. Из группы людей позади нас кто-то позвал отца Ансельмо, чтобы исповедаться.
– Тогда как ты оказался в Севилье? – спросил сеньор Дорантес.
– Это долгий рассказ, – ответил я.
Он соскользнул вниз по стволу дерева и сел так близко ко мне, что до меня донесся запах его немытых волос. Мыло у нас закончилось еще несколько дней назад. Что ему от меня было нужно? Разве недостаточно было владеть мной и распоряжаться по собственному усмотрению? Теперь ему нужно было то, что всегда было только моим. Моя история.
– Расскажи, – сказал он. – Я хочу услышать.
Читатель, главная радость в истории – это возможность ее рассказать. Мои ноги болели, а живот урчал от голода, поэтому я не смог отказать себе в удовольствии, которое доставил бы мне этот рассказ. Я начал с истории моего рождения и продолжал вплоть до рассказа о Раматуллаи. Сеньор Дорантес слушал меня с таким любопытством и терпением, что я невольно подумал, будто однажды он расскажет эту хронику моей жизни и другим людям, своей жене, например, или своим детям, чтобы повесть о моей жизни продолжалась и после моей смерти. Рассказать историю – все равно что посеять семечко: всегда надеешься увидеть, как оно станет прекрасным деревом с крепкими корнями и ветвями, достающими до неба. Но это особый вид посева – ты никогда не знаешь, взойдет росток или погибнет.
Позднее, когда мы продолжили поход и усталость заставила меня опереться на седло в поисках опоры, сеньор Дорантес не стал отводить Абехорро в сторону.
Сначала до нас долетел запах дыма, от которого заслезились глаза и запершило в горле. С течением дня он перебил замах немытых человеческих тел и конского пота и вонь от больных. Люди кашляли и прикрывали носы тряпками, кони ржали и фыркали, и приходилось пускать в ход кнуты, чтобы заставить их идти дальше. Когда мы приблизились к Ауте, нашему взору представились столбы черного дыма, поднимающиеся в серое небо, подобно городским башням в Джаханнаме[32]. Сеньор Нарваэс поднял правую руку, и все остановились. Весь мир перед нами был окрашен в оттенки серого и черного. Никто не проронил ни слова. Когда губернатор снова указал идти вперед, серый металл его доспеха словно растворился в окружающем воздухе.
К тому времени, когда мы достигли Ауте, солнце, едва видимое в дыму, уже клонилось к горизонту, унося с собой остатки света. Впереди нас ждало видение ада, напоминавшее то, что, наверное, видят перед закрытыми глазами люди, дрожащие от лихорадки. Все дома в деревне, числом около двадцати, были сожжены дотла, их балки переломаны, а тростниковые крыши обратились в кучки пепла. Птицы покинули гнезда на деревьях. Единственным звуком был тихий плеск реки, которую я пока не видел, где-то далеко впереди.
Запах горящего дерева и паленой шерсти душил меня. Несмотря на сандалии на ногах, я чувствовал жар, поднимающийся от земли, а от дыма вокруг было больно дышать. Мной овладело желание сдаться. Но даже в полном изнеможении я ощущал еще кое-что, что-то вроде уважения к жителям Ауте, которые предпочли сжечь свою деревню, но не отдать ее кастильцам. Возможно, если бы мои соотечественники поступили так же, португальцы оставили бы Аземмур навсегда, и мне не пришлось бы продавать себя в неволю. Но теперь это была бесполезная, мучительная мысль. Я оперся о коня сеньора Дорантеса, чувствуя, что вытерпел уже все, что мог. Я и подумать не мог, что это было только начало.
Молча, не дожидаясь команды, солдаты рассыпались по деревне. Посохами они тыкали в развалины, чтобы проверить, не осталось ли там чего ценного. Один из них вскоре вернулся с сообщением, что нашел большой запас бобов в подземном хранилище и что в полях полно кукурузы и тыкв, которые в основном созрели и готовы к сбору, но губернатор не обратил внимания на донесение. На своем белом скакуне он начал носиться по деревне, уставившись в одну точку где-то вдалеке, словно гнался за чем-то, видимым только ему. Капитаны в смятении наблюдали за ним, пока, наконец, сеньор Кабеса-де-Вака не подъехал к нему и не прошептал что-то на ухо. После этого казначей объявил, что оставаться в Ауте небезопасно и мы должны идти дальше, к реке.
И мы пошли к реке. Словно приговоренные, мы пребывали в состоянии страха и отрицания – страха перед болезнью, распространявшейся в отряде, и отрицания того, что сожжение Ауте предвещало куда большие беды. К тому времени, когда мы начали разбивать лагерь, совсем стемнело, и, хотя никто уже не выносил запах дыма, пришлось зажечь факелы, чтобы закончить работу. Всех покрывала зола, которая казалась желтой в свете костров и придавала нам сходство со странными существами из другого мира. Даже апалачи, которые неотступно следовали за нами десять дней, той ночью держались от нас подальше. Монахи ухаживали за больными лихорадкой, солдаты выстроились за своими порциями кукурузы, а капитаны полушепотом обсуждали, что делать дальше.
Для губернатора раскинули белый шатер с постелью и рабочим столом, которые были видны через открытый полог. Его штандарт безвольно висел на древке у входа, а для вечернего костра уже была вырыта яма. Когда он спешился, все капитаны собрались вокруг него, спеша задать вопрос или поделиться мнением, но сеньор Нарваэс вскинул ладонь, не дав им даже заговорить.
– С рассветом отправимся искать порт, – сказал он.
– Дон Панфило, – взмолился викарий. – Лихорадка распространяется. Некоторые не смогут идти.
Губернатор вынул пробку из фляги с водой, которую протянул ему паж, и начал пить большими шумными глотками. Он смотрел через головы капитанов на солдат, расположившихся группами под деревьями.
– Сколько больных?
– Сорок два, – ответил викарий.
– Если так будет продолжаться, – заметил сеньор Дорантес, – у нас не хватит лошадей, чтобы везти больных.
В желтом свете единственный глаз губернатора казался стеклянным.
– Мне нужно всего несколько человек для разведки. Каждому из вас следует отобрать самых здоровых из своих людей.
Он прервался, чтобы высморкаться, и недоуменно уставился на пятно крови на тыльной стороне ладони.
– Дон Панфило, у вас лихорадка? – забеспокоился викарий.
Сеньор Нарваэс приложил руку ко лбу, потом быстро отдернул.
– Вы больны?
– Пустяки, – ответил сеньор Нарваэс. – Обычная простуда. Дорантес, Кастильо, Кабеса-де-Вака, я хочу, чтобы вы трое отобрали тридцать человек и отправились искать порт. Я с остальными буду ждать вас у реки.
Вопреки обыкновению, его распоряжение вместо споров было встречено молчаливым согласием. Сеньор Кастильо с самого начала настаивал, сначала один, а потом при поддержке сеньора Дорантеса, что эскадру не следовало разделять. Теперь эти двое больше всех в отряде горели желанием отыскать корабли и вернуться спасителями. Сеньор Кабеса-де-Вака поддерживал сеньора Нарваэса и имел другое мнение, но тоже желал найти корабли хотя бы для того, чтобы доказать, что оставить их было не глупой авантюрой, а просчитанным риском. Поэтому-то выбор губернатора и оказался хитроумным. Если задание увенчается успехом, наши беды забудутся, когда будет рассказана история Флориды. Если же отряд потерпит неудачу, он не станет единственным виновным в провале.
Мы выступили с первыми лучами солнца, когда роса еще капала с лепестков магнолий, – оставив за собой людей, кутающихся в одеяло и мечтающих о еде и помощи. Лошади послушно несли седоков, но шаг их был медлительным, а дыхание – тяжелым. Пока мы углублялись в чащу, их копыта поднимали в воздух серый пепел, осевший за ночь на землю, поэтому вскоре мы снова покрылись им. К счастью, когда мы отошли от лагеря примерно на две лиги, поднялся ветер, и воздух немного очистился от пыли и золы. Вскоре между капитанами завязался дружеский разговор.
– Когда вернемся на корабли, – сказал сеньор Кабеса-де-Вака, – я хочу забрать оберег, который жена дала мне на удачу. Я оставил его в день высадки. Надеюсь, его не украли.
Сеньор Дорантес фыркнул.
– Странно, что вы забыли этот оберег, но не забыли прихватить тетради со стихами.
Уже некоторое время между сеньором Кабеса-де-Вакой и сеньором Дорантесом была тихая неприязнь, но теперь, вдали от лагеря и губернатора, они наконец могли свободно язвить в адрес друг друга.
– Это было досадное упущение, – ответил казначей. – Вы придаете ему слишком большое значение.
– Ничего подобного, – возразил мой хозяин. – Я всего лишь выразил удивление по поводу того, как странно работает память.
– Жена подарила мне этот оберег шесть лет назад, когда мы поженились. Я хранил его в шелковом мешочке, который упаковал в ящик с письменными принадлежностями. Но губернатор отсоветовал мне брать этот ящик, сказав, что все, что мне может понадобиться для письма, будет у нотариуса и при необходимости я могу позаимствовать нужное у него. Вот так я и оставил все на корабле.
– Я и не знал, что губернатор настолько интересовался вашим багажом.
– Дружба. Верность. Вам стоило бы как-нибудь попробовать.
– Зашоренная лошадь тоже верна, Альвар.
Солнце достигло зенита, и воздух замер. Сухая земля потрескивала у нас под ногами. Одна из лошадей стонала и трясла головой, пытаясь избавиться от катившегося по бокам пота. Далеко впереди небо медленно сливалось с зеленым горизонтом.
– В любом случае, – вдруг сказал сеньор Кабеса-де-Вака, – мы найдем корабли.
– Это обещание или молитва? – спросил сеньор Дорантес.
– Ни то ни другое, – ответил казначей. – Но я хотя бы никогда не виню других людей в добросовестных ошибках.
Сеньор Кастильо, не принимавший ничью сторону в этом споре, теперь, когда оба мужчины замолчали, попытался разрядить напряжение.
– Все совершают ошибки, – сказал он. – Я вот делаю это постоянно.
Сеньор Дорантес не ответил, сеньор Кабеса-де-Вака тоже не проронил ни слова, но перебранка внесла ясность в их отношения, и остаток дня они общались более дружелюбно, как двое мужчин, точно знающих, чего ожидать друг от друга. Они начали обсуждать, как лучше перевозить больных, снизив при этом риск заражения здоровых.
На закате мы вышли к очень большому заливу. Он был спокоен, как озеро, и лишь редкие волны нарушали гладь поверхности. То тут, то там из воды выглядывали устричные отмели разной формы. Эти устрицы приятно разнообразили наш рацион после долгих дней питания кукурузой и бобами. Мы ели их прямо с огня. Те, у кого были небольшие ножи, вскрывали раковины для тех, у кого ножей не было, и скользкая еда переходила из рук в руки, невзирая на чины.
Еда заметно подняла нам настроение, и на следующее утро мы встали пораньше, чтобы обследовать местность вокруг залива. Первая тропа, по которой мы пошли, повела вглубь материка. Воздух стал суше и лишился запаха соли, а деревья стали выше и зеленее. Поэтому мы отступили, опасаясь наткнуться на индейцев, живших в тех краях. Вернувшись к отправной точке, мы двинулись по второй тропе, потом – по третьей, но обе они привели к небольшой и мелкой бухте, где вода едва доходила до колена. Наши поиски продолжались таким образом два дня. Всякий раз, вернувшись в лагерь на берегу залива, мы с надеждой смотрели на горизонт, но не видели и следов кораблей.
Итак, в скверном настроении мы вернулись в Ауте. Каждый был немного не в себе. Все личные обиды или замыслы покинули наши головы, когда мы начали осознавать всю тяжесть нашей общей беды. Думаю, еще нас переполняло смутное ощущение, что мы упустили по пути какой-то важный знак, что-то, что могло бы привести нас к месту, где дожидались корабли. Достигнув края лагеря, мы увидели монаха, стоявшего в одиночестве на поляне, склонив голову в молитве. Ряса его ниже колен была вся в грязи. С дюжину могил с деревянными крестами вытянулись в ряд перед ним. Услышав наше приближение, монах повернулся в нашу сторону и ладонью прикрыл глаза от солнца. Это был отец Ансельмо.
– Капитан, – произнес он, глядя то на сеньора Дорантеса, то на Диего. – С возвращением.
– Что здесь произошло, святой отец? – спросил сеньор Дорантес.
– Лихорадка, – ответил отец Ансельмо. – У некоторых из больных не осталось сил, чтобы есть и пить, и они начали умирать в тот день, когда вы уехали.
– Кто умер?
– Мы потеряли четырнадцать христиан, – и, указывая по очереди на каждую могилу, монах назвал полное имя каждого умершего размеренным и торжественным голосом.
Все затихли, глядя на могилы. Одно дело – терять людей в болоте, в реке или в бою с индейцами, и совсем другое – когда они умирают от лихорадки. Случайную гибель можно запросто сбросить со счетов, как редкое событие, неудачное стечение обстоятельств. В бою каждый мог найти причину, почему остался в живых: храбро сражался, или имел лучшее оружие, или нашел хорошее укрытие. Но болезнь не делала различий – она могла подкосить богатого и бедного, смельчака и труса, мудреца и дурака. Болезнь уравнивала все различия между нами и объединяла всех непреодолимым страхом.
Наша колонна медленно двинулась к лагерю. Стражник с безумным, словно у джинна, взглядом сидел в пыли, направив мушкет на пятерых солдат со связанными за спиной руками. Когда мы проезжали мимо, сеньор Кабеса-де-Вака узнал среди них двоих своих людей и спросил у стражника, в чем они провинились.
– Дезертиры, – сплюнул на землю стражник. – Мы поймали их ночью, когда они пытались удрать вместе с лошадьми.
Когда я услышал об этом, то первым делом подумал: куда они собирались бежать? Мы не знали, как вернуться на корабли, поэтому дезертирство было не чем иным, как последним бунтом обреченных: так ягнята пытаются встать на ноги после того, как им перерезали горло.
В лагере люди сбились в небольшие кучки вдоль реки, разговаривая, молясь или подремывая в тени тополей и кедров. Солдаты нашего отряда рассказали о нашей неудаче тем, кто оставался в лагере, и весть быстро разлетелась от одной группы к другой. Разочарование заставило людей задавать вопросы.
– А вы хорошо искали? – спрашивали они. – Каждую тропу осмотрели? Ни одной не пропустили?
Под градом вопросов тех из нас, кто ходил на поиски, начали одолевать еще большие сомнения. Поэтому, когда капитаны отправились с докладом к шатру губернатора, голоса их звучали напряженно.
– Дон Панфило, – позвал сеньор Дорантес. – Мы вернулись.
Губернатор не вышел из шатра, чтобы приветствовать капитанов. Вместо этого он открыл клапан входа и разговаривал с ними через это отверстие. Он сменил официальный дублет на простую хлопковую рубашку и такие же простые штаны без каких-либо украшений.
– Мы нашли только мелкую бухту, – сказал сеньор Дорантес. – Но ничего похожего на порт.
– Порт… – отозвался губернатор, словно эхо из пересохшего колодца.
– Нужно будет отправить второй отряд, – предложил сеньор Дорантес.
– На этот раз меньшей численности, – добавил сеньор Кабеса-де-Вака. – И все должны быть на лошадях, чтобы мы могли покрывать большие расстояния.
Ответа от губернатора не последовало.
– Дон Панфило? – окликнул его сеньор Кабеса-де-Вака.
Когда снова послышался голос губернатора, он звучал очень тихо.
– Пятеро всадников пытались дезертировать, – сказал он.
– Да, мы видели их, когда ехали сюда, – подтвердил сеньор Дорантес.
– А вы знаете, что в ваше отсутствие на нас снова напали индейцы?
– Нет. Монах об этом не говорил.
– Они убили одну из лошадей. Мы не можем больше оставаться у реки. Мы пойдем к тому заливу, который вы нашли.
Сеньор Дорантес многозначительно переглянулся с сеньором Кабеса-де-Вакой. Устричная гавань была более безопасным местом для стоянки, чем берег реки, и отправлять отряды на поиски оттуда было проще. Впервые их острое соперничество уступило место согласию.
Получив приказ, капитаны ушли, и я остался один. Сняв одежду, я вошел в реку, нагой, как в день своего рождения. Если бы меня спросили, что я делаю, я бы ответил, что собираюсь искупаться, но никто в лагере не спрашивал. Никому не было до этого дела – каждый беспокоился лишь о собственной способности перенести лихорадку. Вода была очень холодная. Дрожь пробежала по всему моему телу, приглушая боль. Течение отнесло меня от берега, а я не сопротивлялся. Вскоре голоса солдат утихли, и я слышал только шум собственного дыхания, спокойного, как во времена, когда моя жизнь была свободна от тягот завоевания.
Я вверил свою жизнь другим, а теперь оказался на краю известного мира – заблудившийся и напуганный. Все это время я убеждал себя, что у меня не было выбора, что я сам отдал себя в неволю и должен был смириться с участью. Каким-то образом я убедил себя, что освобождение может прийти только извне, что, если я буду полезен другим, они спасут меня. Какое ужасное убеждение. Я должен был перестать играть роль в собственных несчастьях. Я должен был спасать свою жизнь. Время шло, и меня наполнило ощущение покоя, словно я наконец-то нашел ответ на какой-то давно терзавший меня вопрос. Волосы на моей груди распрямились, мурашки на коже успокоились. Я потер одной ногой о другую, ощутив твердые края пяток и мягкую поверхность мозолей, образовавшихся под пальцами.
Спустя какое-то время я почувствовал, что течение со все возрастающей силой тянет меня вниз по реке. Я встал и увидел, что отплыл довольно далеко и уже не вижу лагеря. Я мог уйти прямо в зеленую чащу и исчезнуть навсегда, снова став свободным человеком. Но мне пришлось бы одному пойти навстречу неизвестности. Куда мне идти? На восток, навстречу восходящему солнцу, или на запад, к заливу? Ни одна из возможностей не казалась мне безопасной, потому что у меня не было ни провизии, ни оружия, с которым я мог бы охотиться или защищаться. Здесь, в Стране индейцев, я был таким же чужаком, как и кастильцы, и со мной обошлись бы точно так же. Даже если бы я, голый и одинокий, выжил в глуши, то никогда не смог бы вернуться к своей семье, к соплеменникам, в родной город. Пришлось вернуться в лагерь. Должен быть другой выход. Он есть всегда.
Рано утром на следующий день мы выступили в сторону Устричной бухты. Невзгоды заставили умолкнуть тех, кто болел лихорадкой, а здоровые хранили молчание, вновь осознав все грозящие нам опасности. Поэтому наши уши наполнял шум лесной глуши: щебет птиц, гудение плотных туч москитов, треск змеиных погремушек в кустах, меланхоличные крики странных существ, даже шелест кузнечика в деревьях – все это сливалось в невыносимую какофонию, терзавшую каждого из нас. Но, несмотря на жару, шли мы быстро, и, когда почва под ногами стала песчаной, мы стали смотреть на горизонт в надежде увидеть в мелкой бухте корабли. Это была отчаянная надежда, но, как ни странно, тем сильнее стало разочарование.
Пляж был довольно большой. Теперь можно было отделить больных от здоровых, чтобы ограничить распространение болезни. С едой здесь тоже все обстояло неплохо: устрицы с рифов, разумеется, а еще крабы, водоросли и водоплавающие птицы. А за линией кустов, обрамлявшей пляж с запада, – вдоволь травы для лошадей.
Нарваэс дождался, пока люди поужинают, а потом встал и обратился к ним.
– Друзья и товарищи, – сказал он. – С самого начала нашего предприятия ваша храбрость и ваше терпение делали честь Кастилии. Мы потерпели ряд неудач из-за жары и местности, но в основном – из-за коварной натуры индейцев. Они ввели меня в заблуждение. Их души так же лишены чести, как их тела – одежды. Я знаю, что эта экспедиция выдалась трудной. Кто-то из вас болен. Кто-то устал. Кто-то, возможно, даже жалеет о своем решении отправиться с нами.
– Верно! Верно! – раздались голоса откуда-то из задних рядов.
– Но помните: завоевание Новой Испании совершилось не за два месяца. Ушло два года. Целых два года! Представьте себе: если бы те солдаты впали в отчаяние, Мехико не оказался бы под властью христиан, а они не стали бы сегодня богатейшими людьми в империи. Но они не сдались, и вы тоже не сдадитесь! Флорида велика. Когда у нас снова будут корабли и появится возможность пополнить запасы всем необходимым, мы найдем более удобное место для высадки. Помните: те, кто рискует больше всего, но сохраняет мужество перед лицом трудностей, в конечном итоге добивается наибольшего.
– Но как мы вернемся на корабли?
Этот вопрос занимал людей большую часть вечера. Некоторые хотели остаться в бухте и ждать, пока нас не найдут корабли. Но даже дополнив рацион устрицами и крабами, мы имели ограниченный запас пищи. Что мы станем есть, если корабли не придут еще несколько недель, а то и месяцев? Другие предлагали пройти мимо бухты, держась на расстоянии видимости от океана, пока не достигнем порта Пануко. Но это тоже казалось опасным, потому что слишком многие страдали от лихорадки и не смогли бы пройти такое большое расстояние.
Через некоторое время все замолкли, понимая, что оба предложенных варианта невыполнимы. Пляж, который выглядел таким желанным, теперь казался нам всего лишь крошечным уголком нового мира, где нам всем суждено умереть. Но мы сидели под пологом звезд, таких ярких и близких, что, казалось, до них можно дотронуться рукой.
– Есть еще один способ, – сказал я. – Мы можем построить плоты.
Все глаза уставились на меня. Кастильцы настолько привыкли к моему молчанию, что некоторые из офицеров и вовсе считали меня глухонемым, поэтому ответом на мои слова стало ошеломленное молчание. Но идея уже была высказана, и назад ее было не забрать.
– Мы не можем построить плоты, – спустя некоторое время возразил Кабеса-де-Вака. – Это будет слишком…
– Нет. Эстебанико прав, – перебил его Дорантес. – Возможно, это единственный способ выбраться отсюда. Мируэло говорил, что мы всего в пятнадцати лигах от порта по морю. Если мы поплывем на запад, то наверняка доберемся до него. У нас ведь есть плотники, разве не так?
Нарваэс вызвал Фернандеша, у которого заимствовал молоток, чтобы пытать индейцев, и задал вопрос ему. Фернандеш ответил, что он и в самом деле сможет построить достаточно большие и крепкие плоты, чтобы вывезти нас всех в океан, и что вокруг в изобилии можно найти древесину, но это предприятие невозможно, потому что для этого нужны инструменты, которые носильщики потеряли в болоте во время нападения апалачей.
– Мы можем изготовить инструменты сами, – подсказал я.
– Предположим, у вас есть инструменты, – обратился к Фернандешу Дорантес. – Сколько времени понадобится, чтобы построить плоты?
– Зависит от того, сколько людей будут заняты строительством.
– Ради бога! – воскликнул Нарваэс. – Все люди. Все здоровые. Сколько времени в этом случае?
– Три недели. Возможно.
– Но что делать с лошадьми? – спросил Кабеса-де-Вака.
– Мы не можем взять их с собой, – ответил Дорантес. – Лошади слишком тяжелы для плотов и слишком слабы, чтобы пережить еще одно путешествие по морю.
– Несправедливо требовать от всадников бросить лошадей, – заметил Кабеса-де-Вака. – Лошади – все их имущество.
– А то, что пятеро из них пытались дезертировать, справедливо? – резко парировал Нарваэс.
Казначей, людьми которого оказались двое из дезертиров, опустил голову и ничего не ответил.
– Если мы собираемся добраться до Пануко, – произнес Нарваэс, – каждый должен принести жертвы. Мы можем пустить лошадей на мясо.
«Он прав», – подумал я. Мы слишком слабы, чтобы работать все время, которое нужно для строительства плотов, и нас нужно каким-то образом кормить. Мы все любили лошадей и не могли даже помыслить о том, чтобы забить здоровых животных на мясо. Но это был еще один позорный шаг, на который мы готовы были пойти, чтобы уйти из бухты.
План был грандиозный, сложный, опасный… но это был план. И на протяжении двух дней Нарваэс не обмолвился о нем ни словом. Он молился в своем шатре вместе с викарием, ел один и совершал дальние прогулки по пляжу, сопровождаемый на почтительном расстоянии пажом и тремя солдатами. Он всегда выглядел задумчивым, словно взвешивая возможности, которые у него были: остаться в бухте и надеяться, что корабли решатся зайти в ее мелкие воды, снова пойти по суше в поисках порта или построить плоты и попытаться выйти в океан, где можно было рассчитывать дойти под парусом до Пануко или встретить какой-нибудь проходящий мимо корабль. Но, возможно, я ошибался. Быть может, он вовсе не рассматривал предложения, а просто размышлял над неудачей своей экспедиции. Думал ли он о Кортесе, везучем и хитроумном Кортесе, который обрел невероятные богатства и славу?
Наконец, Нарваэс отдал приказ: мы построим плоты и пойдем в Пануко. У меня стало тепло на сердце оттого, что он согласился с планом, и у меня снова появилось ощущение цели, которого я не испытывал уже очень давно. А еще мне показалось, что Дорантес был по горло сыт приключениями под командой Нарваэса и что, добравшись до Пануко, он вернется в Севилью. Я поклялся самому себе, что, оказавшись в Севилье, найду способ вернуться на родину. Для этого мне придется проделать в обратном направлении путь пятилетней давности. Полное отчаяние неопределенности сменилось во мне лихорадочной мечтой о новом начале.
В нашем отряде был кузнец из Бильбао, которого звали Эчеверрия. Он сказал, что может изготовить все нужные нам инструменты, если мы поможем ему соорудить кузницу и найдем пару мехов. Все утро Эчеверрия осматривал берега Устричной бухты в поисках подходящего места и, найдя его, отправил нас собирать камни для кузницы. Кожи для изготовления мехов у нас не было, но Гонсало Руис, тот солдат, что потерял глаз в стычке с индейцами, предложил использовать конские шкуры.
Когда кузница была готова, Нарваэс приказал солдатам сдать весь металл, который у них был. Один за другим они снимали шлемы, отвязывали нагрудники, снимали кольчуги, бросали в кучу стремена и шпоры. Дорантес даже бросил в огонь весы, которые взял с собой, чтобы взвешивать золото.
Если кто-то из солдат отказывался расстаться с доспехами, с ним разговаривал викарий.
– Ты здесь на службе Его Величества и Его Святейшества, – говорил он. – Противиться приказу их представителя в этих местах – тяжкий грех. К тому же ты можешь оставить себе шпагу.
В конце концов солдат снимал доспехи и сваливал их в кучу. Звон стали пугал чаек и куликов, кормившихся вдоль берега, и они срывались с места, громко хлопая крыльями.
Эчеверрия сделал для отряда дюжину грубых топоров и пил. Тем временем Фернандеш с группой людей ушел от моря в поисках дерева для плотов. Он выбирал сосны и кедры, которые были достаточно легкими, чтобы плавать, и достаточно крепкими, чтобы выдержать наш вес, помечая ствол каждого нужного ему дерева крестом на уровне глаз. Как только кузница изготовила первые топоры, люди начали рубить деревья, обдирать с них ветки и выносить стволы на пляж, где Фернандеш обрезал их до одинаковой длины. Бревна разделили на пять частей: Нарваэс решил, что Фернандеш должен построить пять плотов, на каждом из которых должны были разместиться люди, сошедшие с одного из пяти кораблей.
Чтобы связать бревна вместе, требовалось больше канатов, чем у нас оставалось. Кабеса-де-Вака предложил использовать конский волос. Всякий раз, когда забивали лошадь, гриву и хвост промывали, расчесывали и сплетали в длинные веревки. К моему огромному удивлению, канаты из конского волоса оказались довольно прочными. Весла сделали из древесины кипарисов, которые мы нашли в полулиге от побережья. Один из поселенцев, родом из Греции, собрал сосновую смолу и смешал ее с перетертыми древесными листьями в густую пасту, которой мы законопатили щели между бревнами.
Поскольку в Севилье я имел дело с тканями, то предложил свои услуги, чтобы раскроить и сшить вместе куски ткани для изготовления парусов. Я обошел весь лагерь, собирая флаги, простыни, рубашки, одежду – любую лишнюю ткань, которая только попадалась мне на глаза, даже носовые платки. В результате получилась настоящая мешанина цветов, текстур и форм. Развернув первый парус и увидев, как он наполнился ветром, я восхитился. Никогда еще я не видел такой пестрой парусины, и все же сердце мое наполнилось безграничной гордостью.
В течение пяти недель, которые ушли на строительство плотов, мы питались устрицами из бухты и кониной, но каждые несколько дней Нарваэс со своими людьми совершал набеги на Ауте, чтобы собирать спеющую кукурузу с полей за деревней. Большую часть кукурузы, которую они приносили, мы откладывали, чтобы накопить запасы продовольствия для океанского путешествия. Трудно было предугадать, сколько займет путешествие до Пануко, но Нарваэсу удалось набрать кукурузы на неделю.
Первая забитая лошадь принадлежала одному из дезертиров – так распорядился сам Нарваэс. Хотя при этом известии на глаза солдата навернулись слезы, ему пришлось отдать поводья. Потом за большие валуны на убой одна за одной отправились капитанские лошади. И так однажды наступил ужасный день, когда пришла очередь несчастного Абехорро. Дорантес вывел его на долгую прогулку по пляжу, а потом я накормил его фруктами, которые он так любил, сводил на реку напиться, утешал его и гладил по носу и шее, но, как бы я ни оттягивал этот момент, он все равно настал. Мясник взял у меня поводья и скрылся за валунами. Потом раздался долгий и ужасный последний хрип Абехорро, и снова к океану устремился ручеек крови.
Строительство пяти плотов мы завершили как раз к началу осени. Ветер усилился, но дожди еще не начались. Первое суденышко под командованием Нарваэса было предназначено для него и его ближайшего окружения. Последние несколько месяцев они ехали верхом и получали больше еды, поэтому были самыми сильными и здоровыми из нас. А еще у них были лучшие паруса, сшитые из губернаторского штандарта и шатра, которые оказались самыми большими кусками ткани из найденных мной. (Дорогой читатель, если я и упоминаю об этих деталях, то не потому, что завидую или порицаю, но лишь потому, что хочу быть предельно точным в описании обстоятельств, при которых мы покинули Флориду.)
Второй плот Нарваэс отдал под командование ревизора Алонсо Энрикеса и викария. Их должны были сопровождать еще пятьдесят три человека. Третий плот достался капитану Теллесу и его помощнику, Пеньялосе, с сорока девятью другими. На четвертый плот губернатор посадил Кабеса-де-Ваку и нотариуса Альбаниса с пятьюдесятью одним человеком. На пятый и последний плот Нарваэс отправил Дорантеса, Кастильо и остальных членов их первоначального отряда, включая этого слугу Аллаха, Мустафу ибн-Мухаммада.
Все мы прибыли во Флориду людьми разных народов и разного положения, но теперь различия между нами были не так разительны. Многие из нас остались полуголыми, пожертвовав одежду на изготовление парусов. Все мы были худые, усталые и очень хотели поскорее уйти отсюда. После длительного напряжения и испытаний из всех желаний у нас оставалось лишь одно, простейшее, – желание выжить. Итак, мы спустили плоты на воды бухты и погрузились на них.
Насколько я помню, отплыли мы в первый день месяца Мухаррам 935 года Хиджры[33]. Я стоял на носу плота. Мне не терпелось добраться до Пануко, до Кубы, до спасительного корабля, куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Когда Дорантес отдал приказ поднять парус, я обернулся и увидел в его глазах отражение моих собственных желаний: покинуть эту землю, где мы не нашли ничего, кроме неудач и невзгод, и которая оказалась большим испытанием нашей веры и наказанием за наши грехи.