Два дня Рыжий кружил по городу, пытаясь выбрать, куда двигаться дальше. Пока дорога вела его только на юг, всё казалось простым, но отсюда, из долины, разбегались пути на все четыре стороны света. Во время этих поисков ему попадались на улицах бродячие собаки, однако пёс всякий раз обходил сородичей стороной, а тех, кто проявлял слишком большой интерес к чужаку, встречали оскаленные зубы и низкое утробное ворчание.

Ни в одной подобной стае не насчитывалось больше пяти-шести особей. Конечно, для города и такое количество безнадзорных зверей представляло проблему, но сразу после войны, когда есть стало совершенно нечего, к северу от перевалов кочевали стаи из нескольких десятков собак. Рыжий и сам бегал с такой, примкнув к ней сразу после того, как покинул Брод.

Город, почти три года остававшийся линией фронта, затих в первых числах января. Орудия и пулемёты смолкли разом, перестали перекатываться над перепуганными улицами одиночные выстрелы снайперов. Наступило перемирие, пока ещё хрупкое и ненадёжное, в которое толком не верила ни одна из сторон. Бойцы оставались на прежних позициях, а оказавшиеся между сражающимися войсками мирные жители продолжали отсиживаться в подвалах.

День тогда выдался солнечный и морозный. Протекающая через город река полностью покрылась тонкой ледяной корочкой, под которой можно было различить тяжело перекатывающуюся свинцово-серую воду. Ветер задувал вдоль речного русла и проложенных параллельно ему основных улиц, вскидывая к высокому бледному небу обрывки бумаги и вытащенные откуда-то палые листья, срывая с крыш мелкую снежную пыль.

Рыжий до смерти боялся грохота разрывов, он готов был день-два терпеть голод, если обстрел снаружи шёл совсем уж сильный. В подвале в одном углу взрыв снаряда оставил воронку, по осени заполнившуюся водой, и этого импровизированного прудика бродяге хватило надолго. Правда, со временем от питья начало нести затхлостью и тиной, так что Рыжий при каждом выходе на поверхность старался напиться у реки или где-нибудь в городе.

Теперь же источником необъяснимого страха для бродяги стала внезапно воцарившаяся тишина. Пёс выбрался из подвальной отдушины разрушенного и покинутого людьми дома, настороженно понюхал воздух, в котором всё ещё чувствовалась гарь пожарищ. По хорошо заученному маршруту двинулся на запад. Обогнул брошенное у подъезда большое кресло, покрывшееся плесенью в первую же осень, а теперь наполовину развалившееся.

Показалась на противоположной стороне улицы пекарня с вкривь и вкось заколоченной досками витриной. Перед ней – недалеко отстоящие друг от друга две воронки от миномётных мин. На стенах окрестных домов тут и там темнели пятна впитавшейся в штукатурку крови: то двойное попадание в очередь за хлебом убило разом четырнадцать человек.

Потом через перекрёсток с улицей побольше, вдоль которой растянулся десяток остовов сгоревших грузовиков. В самом начале войны из Брода пыталась выйти военная колонна местного гарнизона, но чьи-то ополченцы – ни одна из сторон конфликта так и не призналась, чьи – закидали её бутылками с горючей смесью. Машины остались в странном строю, чёрно-ржавые, на лишившихся резины колёсах; странные памятники погибшим солдатам. Между ними валялось несколько собачьих трупов, расклёванных птицами: одних в своё время подстрелили перепуганные ночными шорохами новобранцы, других – напившиеся ветераны, которым стрельба по живым мишеням служила развлечением.

Рыжий долго медлил на опасном перекрёстке, принюхиваясь и прислушиваясь, высматривая движение в оставшихся без стёкол и рам оконных проёмах. Город продолжал молчать, и пёс быстро пересёк улицу, припадая к булыжной мостовой, поджимая хвост и втягивая голову в плечи. Ещё десять минут дворами и развалинами, и вот он – бывший кинотеатр, превращённый в базу миротворцев с бело-голубой раскраской повсюду. Бродяга по широкой дуге обогнул обложенные мешками с песком передовые посты и подобрался к задней части здания.

Здесь за кинотеатром имелся обнесённый высокой каменной стеной дворик, в котором до войны стояли мусорные баки. Теперь мусор уже никто не вывозил, но повара, кормившие солдат, продолжали выбрасывать через стену объедки. Все беспризорные псы Брода знали заветный уголок и приходили к нему всякий раз, когда была возможность. Многие расстались с жизнью по пути к кинотеатру или от него, но голод снова и снова гнал в опасное путешествие уцелевших. И не только собак – во вторую, самую тяжёлую зиму войны, у стены можно было нередко увидеть копающихся в мусоре людей.

Рыжий отыскал немного куриных костей, остатки сгоревшей яичницы и маслянистые хлебные корочки. Съев всё подчистую, пёс заложил ещё один круг, и заметил, что у кинотеатра в этот день исключительно людно. Голубых касок стало втрое больше, а вели они себя как-то расслабленнее. Пока бродяга наблюдал, лёжа невдалеке под облетевшей и давно не стриженной живой изгородью, к кинотеатру подошла колонна бронемашин. Недолго постояв на улице, техника двинулась дальше, прямо на восток.

Если б Рыжий умел говорить, то всё равно не смог бы объяснить, почему потащился следом. Он не заходил в восточную часть города с того самого дня, как потерял своих хозяев. Собственно, пёс очень хотел и неоднократно пытался, но вспыхнувшие уличные бои, моментально перегородившие любые проходы баррикады, а главное – люди, палящие во всё, что движется – не дали возможности возвратиться. Теперь же белые броневики с крупными аббревиатурами на бортах катили неспешно и уверенно, и эта уверенность передалась Рыжему.

Чем ближе была невидимая линия фронта, тем сильнее страх захватывал пса. Однако в какой-то миг и эта последняя граница, устоявшаяся за минувшую осень, осталась позади, а ни выстрела, ни взрыва так и не прозвучало. Тогда бродяга припустил чуть быстрее, свернул раз, другой, метнулся через какой-то дворик, перепугав женщину, стоявшую в дверях своей квартиры в первом этаже, и оказался у знакомого дома. Здесь Рыжий тихонько заскулил, то ли скорбя об утраченном прошлом, то ли надеясь на обещания будущего.

Квартира на третьем этаже встретила его распахнутой настежь дверью и разгромом. У пианино, на котором играла Хозяйка, недоставало половины клавиш. Книги, сброшенные с полок, распластались по полу, и на некоторых обложках виднелись следы грязных подошв. Такие же следы «украшали» постельное бельё на кровати в спальне: кто-то ночевал в ней одетым и обутым. Тут и там попадались пустые бутылки, которых прежде не было в квартире; валялись во множестве сигаретные окурки и обгорелые бумажки от самокруток – табак из них запасливо вытащили. Большая фотография хозяев, висевшая на стене в гостиной, над диваном, оказалась истыкана ножом: снимок превратили в мишень для метания.

Рыжий кружил по квартире, и его скулёж временами срывался в тявкающие взвизги. Запах хозяев почти улетучился, вытесненный чужими, незнакомыми и неприятными ароматами, но всё-таки ещё отчасти сохранялся в покинутом жилье. Это походило на лавину: чем дольше бродяга принюхивался, тем сильнее в памяти воскресали картинки прошлого, тем ярче вспоминалось то, что казалось навсегда забытым. Бродяга отыскал под шкафом тапочки Хозяина, и, уткнувшись в них носом, пролежал так часа два, пока где-то на лестнице не послышались шаги и голоса.

– Здесь? – мужской голос звучал скептически. – Да здесь ещё в первую осень все квартиры обнесли.

– Не обнесли, – нетерпеливо откликнулся второй мужчина. – Старуха тут так и жила. Уж не знаю, кем она доводилась командиру, но только мы с Борисом продукты, воду и лекарства ей таскали поочерёдно все три года.

– Охота была шею подставлять, – хмыкнул первый.

– Да вот же. Четвёртый этаж, – помедлив, подсказал второй. – Окна во двор. Она только неделю как померла. Тогда уже пошли слухи о перемирии, вот я и решил, – по голосу мужчины стало ясно, что он улыбается, – не спешить с извещением командира. Дела, то-сё, не до того ему сейчас.

– Вот же ты жук, – одобрил его собеседник.

Шаги поднимающихся по лестнице затихли выше. Рыжий выскользнул из квартиры, принюхался – в подъезде ощущались запахи немытого тела, табака и спиртного, оставленные мародёрами. Пёс спустился вниз, вышел из дома, постоял с минуту, жмурясь на солнце – а затем свернул влево и снова побежал на восток. Туда, откуда они с хозяевами когда-то приехали в Брод. Туда, откуда для него всё начиналось и где, как казалось бродяге, всё прежнее ещё может вернуться.

Пёс беспрепятственно покинул город, миновал несколько блокпостов на дорогах, обходя их стороной, а ближе к вечеру оказался на заброшенной ферме, которую выбрала себе пристанищем одичалая стая. Рыжему повезло: собаки в первый день перемирия загнали и убили оленя, так что два десятка рослых косматых псов оказались сытыми и в хорошем расположении духа. Бродяга устал, сидение в подвале отучило его от длительных переходов, и потому пёс остался с принявшей его стаей – передохнуть, набраться сил.

Рыжий не мог знать, что между первым и вторым днём его путешествия пролягут два долгих года.

* * *

Их было пятеро, и поначалу Стефан подумал, что они работают на ростовщика – однако почти тут же старик понял свою ошибку. Ведь теперь, когда деньги ушли в Лондон, между ним и кредитором устанавливались вполне ясные деловые отношения: плати регулярно проценты по долгу – и всё будет в порядке. Так зачем бы ростовщику посылать кого-то вслед за Стефаном?

Присмотревшись внимательнее, он убедился, что собравшаяся на мосту компания состоит из совсем молодых людей, практически подростков, на вид не старше семнадцати-восемнадцати лет. Все они носили тёмно-синие джинсы и джинсовые куртки с когда-то белыми, а теперь грязными меховыми воротниками. Все поголовно украсили головы национальными шапочками южан, лихо сдвинутыми набекрень. И от всех пятерых разило алкоголем.

– Он, видно, глухой, – презрительно бросил один из парней.

– Я спросил, куда ты, дед? – повторил первый, видимо, бывший в компании заводилой.

– Домой, – спокойно кивнул в сторону дальнего конца моста Стефан. Рыжий опять заворчал, и мужчина крепче перехватил его поводок. Движение руки привлекло внимание бузотёров и те насмешливо засвистели:

– Ты что, пуделя своего на нас спустить собрался?

– Я иду домой, – едва сдерживаясь и стараясь говорить как можно миролюбивее, повторил старик.

– Откуда ты, дед?

– Что?

– Точно, глухой, – снова прокомментировал уже высказывавшийся на этот счёт.

– Я спрашиваю, откуда ты?

– Что значит – откуда? – Стефан непонимающе нахмурился.

– Сдаётся мне, с севера. Выговор северный, – предположил до того молчавший парень, пониже остальных, со сплющенным носом боксёра.

– С севера? – протянул главарь, сощуриваясь и внимательно оглядывая мужчину с головы до ног. – Ну-ка, как тебя звать?

– А вот это не ваше дело, – начал закипать Стефан.

– Ого! Дерзкий какой!

– Не наше?

– Не ваше.

– Я в последний раз по-хорошему спрашиваю, дед: как тебя зовут и откуда ты родом?

Старик сделал шаг в сторону, намереваясь обогнуть пьяную компанию. Стефан родился на юге, но сейчас испытывал смесь отвращения и стыда при виде этих парней, путающих патриотизм с национализмом и считающих приставание к тем, кто слабее, проявлением верности своей «малой родине». Впрочем, в мире, который не так давно начал трещать по швам, такая искажённая реальность уже понемногу превращалась в страшную норму.

Удар оказался на удивление быстрым для пьяного: мужчина не успел даже заметить движение руки, когда правую скулу обожгло, а голова дёрнулась назад и вбок. Он устоял на ногах, но почти сразу сильный рывок вцепившихся в куртку рук повлёк старика в противоположную сторону, голова безвольно мотнулась, шляпа слетела. Рядом раздался вопль боли, следом – рычание вцепившегося в чью-то ногу пса.

– Тварь поганая!

Рычание сорвалось визгом, Рыжий отскочил, потом снова бросился на обидчиков хозяина. Стефан попытался отпихнуть от себя нападающего, всё ещё трясшего его за куртку, но тут удары посыпались один за другим: по спине, в живот, по голове. Отчаянно и безнадёжно сопротивляясь, мужчина вырывался, пока его не пнули под правое колено и не опрокинули на тротуар. Машины продолжали пролетать по мосту, ни одна не остановилась – никто не желал вмешиваться в происходящее.

Кроме Рыжего. Пёс наскакивал на остервенелую шпану, кусал, драл лапами, получал удар за ударом. В какой-то момент в руках нападавших появились кастеты, и дело приняло совсем плохой оборот. В конце концов, «Цезарю» шёл только одиннадцатый месяц, и хотя это был уже достаточно крупный кобель, он всё ещё оставался, по сути, подростком. Кроме того, Рыжий прежде никогда и ни с кем не дрался; действовал пёс инстинктивно, но неумело, и вскоре оказался подмят тремя парнями, пока двое других продолжали избивать Стефана.

И старик, и собака уже почти не сопротивлялись. Залитый кровью мужчина только закрывал руками голову, пытаясь защитить её – но это не особенно помогало. Рыжий, ставший теперь основным объектом нападения, вообще был не в состоянии подняться и лишь глухо стонал, когда кастет в очередной раз соприкасался с его телом.

– Езжай к себе на север!

– В реку их!

Кто-то заржал. Две пары рук подхватили собаку и взвалили на парапет моста.

– Тяжёлый, сволочь.

– Толкай!

Пёс конвульсивно дёрнул лапами – и почувствовал, что летит вниз, вниз, вниз… Река, вздувшаяся и ускорившаяся после недавних дождей, резво катилась под мостом. Рыжий ударился об воду с громким всплеском, ушёл в глубину, вынырнул – и очнулся. От холода перехватило дыхание, но холод же и привёл пса в себя. Он неуверенно забарахтался, молотя двумя лапами – две другие оказались перебиты – и жалобно поскуливая.

– Смотри, ещё не дохлый!

– Ничего, сдохнет. Деда туда же!

Рыжего быстро уносило течение. Река чуть ниже делала петлю, пса потянуло сначала к одному берегу, затем к другому. Уцелевшие лапы слабели, движения их замедлялись, вода заливалась в раскрытую пасть, жадно хватавшую воздух. Вскоре мост превратился в полосу тумана и огней, люди у парапета – в маленькие фигурки, игрушечных солдатиков. Рыжего вертело и крутило в потоке, и внезапно в бок снова ударило, как совсем недавно кастетом.

Ушибленные рёбра отозвались глухой болью, но пёс инстинктивно впился зубами в плывущую по реке доску. Подгнивший неровный край обломился, Рыжий окунулся ещё раз, забарахтался, опять выплыл, снова вцепился в спасительное дерево и навалился на него телом, насколько только мог.

Собаку на доске снесло за излучину, мост пропал из виду, и пёс уже не видел ни остановившейся возле пятёрки хулиганов полицейской машины, ни разбегающихся в разные стороны парней. Второй экипаж с воем сирены и мерцанием мигалок влетел на мост, с противоположной стороны слышались сигналы подъезжающей «скорой помощи».

Полицейские, догнав, скручивали нападавших. Выскочившие из машины с красным крестом медики осторожно укладывали избитого старика на носилки. Руки Стефана шарили в воздухе, разбитые губы повторяли:

– Цезарь… Цезарь…

– Что ещё за Цезарь? – недоумённо посмотрел на доктора санитар. Врач нетерпеливо отмахнулся. Водитель скорой, помогавший с носилками, нагнулся и поднял с тротуара оторванный в драке поводок.

– Кажется, с ним была собака. Может, это и есть Цезарь?

– Цезарь! – мужчина закашлялся, забормотал глуше, теряя сознание. – Ника…

«Скорая помощь» сорвалась с места и скрылась в дождливой мороси. Заслышавшие сирену автомобили торопились уступить медикам дорогу.

– Больно! – пожаловался один из парней, когда полицейский, заломивший ему руки, повёл того к машине.

– Заткнись, – отозвался страж порядка, грубо запихивая нападавшего на заднее сиденье.

– Молись, чтобы старик жив остался, – посоветовал его напарник, усаживая к первому второго.

Оба экипажа скрылись, увозя задержанных. На мосту осталась только насквозь промокшая шляпа, перекатывающаяся туда-сюда под порывами ветра.