Небольшое кладбище на окраине города, на взгорке, ещё кое-где прорезывали провалы не до конца засыпанных траншей. Те, кто строили здесь оборонительный рубеж, выворотили часть могильных плит, но теперь их либо вернули на прежние места, либо сложили у стены полуразрушенной церкви. Остатки колокольни смотрели в высокое весеннее небо сломанным зубом. Пёс ненадолго остановился у кладбищенских ворот, наблюдая, как маленький экскаватор работает в конце главной аллеи, и как несколько человек рядом с ним перекладывают что-то на земле. Вдоль аллеи уже тянулся ряд чёрных продолговатых пакетов.

Двое мужчин, закуривая на ходу, направлялись к воротам. Рыжий заполз под раскидистый куст сирени и затаился.

– …на каждом, ты же сам видел! А тот, с папкой, только отмахнулся, – с горечью бормотал первый. – И скажут потом, что это были наши. Сами, мол, и церковь разнесли, и кладбище срыли, и людей перестреляли.

– Сволочи, – сипло отозвался второй и смачно сплюнул.

Мужчины вышли за ворота, свернули в сторону и остановились у одной из припаркованных вдоль кирпичного забора машин. Открылся багажник, зашуршало что-то; от автомобиля потянуло запахом кофе, хлеба и масла. Могильщики закусывали, продолжая негромко обсуждать так распалившую их тему. Бродяга выглянул из-под куста.

Экскаватор всё ещё тарахтел мотором, но теперь стоял на месте. Возле него суетились несколько рабочих, чуть в стороне стоял человек в костюме и наброшенном на плечи светлом плаще, с кожаной папкой под мышкой. Лицо его выражало предельную скуку, а когда один из могильщиков неловко повернулся и в сторону стоявшего полетели комочки земли, тот скривился от недовольства и отступил на два шага, будто боялся запачкать свой плащ.

Рыжий секунду помедлил, раздумывая, не выпросить ли у тех, возле машин, кусочек хлеба, но потом крадучись прошёл вдоль забора, в отдалении от погоста снова вернулся на дорогу и затрусил по обочине. На окраине города он пересёк мост – каменный и широкий, низко стоящий над мелкой рекой. Сразу за мостом виднелся припаркованный полицейский автомобиль, и двое мужчин в чёрной форме – таких же, как те, что приезжали в «Рай» – выборочно останавливали машины для проверки документов. Один из полицейских равнодушным взглядом окинул пса и снова принялся всматриваться в убегающую на север дорогу.

Бродяга отыскал в переулке пару металлических мусорных баков. Серая краска с их боков почти вся облезла, уступив место ржавым пятнам; крышки были откинуты, и гора мусора грозила вот-вот обрушиться на булыжник мостовой. Полиэтиленовых пакетов почти не попадалось – по крайней мере, больших: у людей попросту недоставало денег на такие расходы, и всё, что шло на выброс, вываливалось прямо в баки, смешиваясь там в пахучую массу.

Среди картофельных очисток, луковой шелухи и яичных скорлупок Рыжий всё-таки отыскал пару свиных ножек, с которых кто-то тщательно, до последнего кусочка, очистил мясо. Однако костный мозг почему-то остался нетронутым, и пёс, с трудом ухватив пастью разом обе рульки, отправился дальше по переулку, выискивая местечко поукромнее.

Дома здесь, как и в городке за перевалом, носили на себе следы войны. Большая часть повреждений приходилась на северную сторону, смотревшую на кладбище, но и восточные, южные, западные стены местами тоже выщербили пули и осколки. Один дом, похоже, насквозь прошило снарядом – в углу второго этажа виднелось пятно свежей кирпичной кладки, резко контрастирующее с остальной стеной. Местами по ту сторону невысоких, по пояс взрослому человеку, каменных заборчиков виднелись сложенные в штабеля доски, паллеты с кирпичом, груды камня.

Бродяга выбрал бездействовавшую в тот день стройку. Прежний дом, стоявший на этом месте, рухнул от прямого попадания, когда город обстреливала тяжёлая артиллерия. Теперь строители выложили первый этаж, установили перекрытия и начали второй. Возле ворот застыла в неподвижности бетономешалка, внутри холла, сразу за дверным проёмом, лежали накрытые куском полиэтилена мешки с цементом. Рыжий принюхался, но почувствовал только резкий запах бетонной пыли и несколько старых кошачьих меток.

Пёс устроился на притащенном откуда-то сиденье от дивана, служившим для отдыха рабочим. Он успел разгрызть первую кость и съесть мозг, когда нос обнаружил новый запах где-то поблизости. Рыжий поднялся на ноги и увидел, как во двор входит крупный мосластый пёс, поджарый, с напрочь оторванным правым ухом. Пришелец остановился, принюхался и прямиком направился к дверному проёму, а там, замерев на пороге, изучающее уставился на бродягу, настороженно расставившего лапы над добытыми из мусора костями.

Чужак оказался немного выше и шире в плечах, криволапый, с короткой шерстью. Теперь, когда Рыжий мог рассмотреть его морду, стали заметны другие последствия давней травмы: правый глаз, явно слепой, закрывало бельмо, а губу вздергивал вверх старый неровный рубец. Пёс будто постоянно скалился, хотя в зрячем левом глазу сейчас не было угрозы, скорее тревога и тоска. Бродяга на всякий случай сделал маленький шажок вперёд и кости оказались уже под брюхом. Пришелец неуверенно оглянулся, облизнул седую морду.

Рыжий вдруг понял, что чужак стар. Пёс дышал тяжело, с хрипотцой. Под шкурой отчётливо проступали рёбра, говоря о не слишком удачном и очень голодном периоде. Похоже, зима далась мосластому нелегко, и вполне могло оказаться, что следующую он уже не переживёт. На когда-то чёрной, а теперь будто полинявшей шкуре, виднелось несколько пятен лишая – при виде этих отметин Рыжий невольно попятился, шерсть на загривке поднялась дыбом. Последняя стая, с которой он бродил уже после войны, подхватила такую вот заразу от крыс, которых они ели. Первым заболел вожак, за ним – почти половина собак.

Безобидные поначалу пятнышки только чесались, но чем дальше, тем больше. Нестерпимый зуд заставлял несчастных животных до крови расчёсывать болячки, и более серьёзные заражения стали лишь вопросом времени. Рыжий не знал, да и не мог знать, отчего умирали его сородичи, но он видел, что всё начиналось с таких вот пятен. Судя по всему, старый пёс, стоявший сейчас на пороге недостроенного дома, тоже видел результат заражений лишаём. Он склонил голову, словно заинтересовавшись чем-то на полу, потянул носом воздух – костный мозг в ещё не разгрызенной рульке манил своим ароматом – и опять посмотрел на Рыжего.

Только теперь брови мосластого встали печальным домиком, а в единственном здоровом глазу исчезли остатки тревоги и растеклась одна лишь безысходная тоска. Года три-четыре назад он, возможно, не постеснялся бы потягаться с пришельцем, и если получится – силой отобрать еду, но времена сражений для старого пса ушли безвозвратно. Бродяга, собиравшийся принять бой и не уступать свою добычу, смущённо обнюхал лежащие на диване кости. Секунду-две он ещё колебался – всё-таки чувство голода лишь приглушилось, и обещало через час-другой напомнить о себе. Но решение было принято. Рыжий сошёл с дивана, оставив рульки и, отвернувшись от чужака, направился вглубь дома. Через проём двери чёрного хода выбрался во двор, обогнул строение и на мгновение задержался у ворот.

Мосластый уже обнюхивал предложенное угощение, однако, услышав осторожные шаги, повернулся на звук. Рыжий растянул в улыбке пасть, потом клацнул зубами, миновал воротные столбы и побежал вверх по улице. Старый пёс провожал его взглядом, сколько мог, вывалив язык и тяжело дыша, а когда неожиданный благодетель исчез из виду, занялся оставленными костями.

* * *

Из отрывочного и какого-то куцего текста можно было понять лишь то, что Ника и Владимир живы, но попали в неприятности и остались без денег. Телеграмма пришла в пятницу, и все выходные в итоге слились для Стефана в муторный бред ожидания. Он гулял с Цезарем, толком не разбирая, куда идёт; отвечал на приветствия встреченных соседей, не понимая, по сути, кто с ним здоровается. Мысли вертелись лишь вокруг того, чтобы достать денег, однако достать их старику было неоткуда.

Наконец, к вечеру воскресенья план – не слишком уверенный и хрупкий – созрел. В понедельник Стефан отправился в банк, где после долгих переговоров, когда он последовательно прошёл от менеджера до управляющего, ему отказали в кредите. Так же произошло во втором банке, и в третьем. Такое время – разводили руками сотрудники – кредитование приостановлено. Никто не знает, что будет в следующем году. Сами понимаете.

Старик понимал, но упрямо шёл от банка к банку, от обменника к обменнику. В конце концов, в одном из городских закоулков он отыскал невзрачную контору с забранными толстыми решётками окнами и металлической дверью. Под взглядами крепкого вида парней в кожаных куртках хозяин – ещё более старый, чем Стефан, совершенно белый и сгорбленный – выслушал историю просителя и согласился ссудить ему денег под залог дома.

Тут же появились документы, на документах подписи. Откуда-то привели нотариуса, который немедленно заверил сделку. Рыжий молча наблюдал за всеми этими манипуляциями из-под стула, ощущая хозяйскую тревогу, но не понимая её сути и будучи не в силах помочь. Стефану по его просьбе выдали кредит сразу в британских фунтах, и старик собрался уже вернуться в ближайший банк, чтобы отправить перевод, когда ростовщик, переглянувшись с одним из своих охранников, сказал:

– Позвольте совет: не спешите отправлять деньги. Сперва позвоните дочери и выясните, что же произошло. Он, – хозяин конторы кивнул на парня, – проводит вас до переговорного пункта и в банк, если понадобится. А если окажется, что это лишь недоразумение, и у ваших родных всё в порядке – проводит обратно сюда. Ведь согласитесь, так разумнее для всех. Вы, конечно, останетесь мне должны некоторую сумму, но зачем же вам платить лишние проценты?

Стефан согласился и в сопровождении молчаливого телохранителя отправился на переговорный пункт, где заказал связь с Лондоном. Ещё в первой телеграмме Ника прислала адрес и телефон гостиницы, в которой они с Владимиром поселились, и теперь старик надеялся, что дочери и зятю не пришлось сменить место проживания. Погружённый в мрачные мысли, Стефан буравил взглядом мозаичный пол зала ожидания. Охранник с равнодушным видом сидел рядом. Рыжий, устроившись под креслом хозяина, после долгих прогулок под мелким моросящим дождём обсох, пригрелся и задремал.

Наконец, старика пригласили в кабинку.

– Good day sir or madam. You've call B&B Lavender House. Can I help you? – любезно поинтересовался женский голос.

– Hello! – на этом познания Стефана в английском заканчивались, и он заговорил на родном языке, поясняя, что звонит из-за границы родным.

– Sorry, sir, I don't understand, – в голосе послышались сочувствующие нотки. – Can you speak English, please?

– Нет, – старик помотал головой, забыв, что собеседница никак не может видеть его жест. – No. Ваши постояльцы. Постояльцы, понимаете?

Он назвал свою фамилию, потом, спохватившись – фамилию Владимира. Женщина попыталась повторить их, но запуталась в чужом произношении и, похоже, собралась закончить разговор с очередным «sorry», когда Стефан, уже отчаявшись, закричал в трубку:

– Ника! Ни-ка! Владимир! Вла-ди-мир!

– Nika?– теперь в голосе собеседницы послышалось облегчение.

– Да, да! Yes! – старик радостно закивал в своей переговорной кабинке.

– Just a minute, please!

В трубке зашуршало – на том конце женщина, похоже, положила свою трубку на стол. Некоторое время слышались лишь отдалённые непонятные звуки, потом раздались явственные торопливые шаги и телефон заговорил голосом Ники:

– Алло? Папа?

Стефан тяжело привалился к стенке кабинки, прикрыв глаза свободной ладонью. Дочь что-то радостно и взволнованно тараторила, но он сейчас не мог разобрать ни слова. Сердце, подпрыгнув и замерев, теперь бешено заколотилось. Понадобилось несколько минут и сердитый голос телефонистки, вмешавшейся в разговор:

– Продлевать будете?

– Буду! Ника, Ника! Ты меня слышишь? Что у вас случилось? Как ты? Как Владимир?

– Так я же… – но она уже поняла, в каком состоянии отец прослушал начало разговора, и, смущённо вздохнув, принялась рассказывать заново.

Рассказ получился не слишком длинным. Друг Владимира устроил тому собеседование, но сказал, что для получения работы придётся немного «подмаслить». Сумма оказалась немаленькой, однако, по словам этого самого друга, Владимир всё вернул бы за шесть-восемь месяцев. Доверившись тому, кто дольше прожил в Лондоне и всё тут знал, Владимир встретился с «работодателем» в каком-то кафе и передал тому деньги. На следующий день муж поехал в офис, чтобы приступить к работе, но там его встретили удивлённые взгляды и полное непонимание, чего хочет этот странный человек.

В итоге выяснилось, что о друге Владимира в той компании никогда не слышали, как и о «работодателе», получившем деньги. Более того, незадачливому кандидату на должность объяснили, что взятка, даже между частными лицами, может быть расценена как преступление. Владимир, вконец растерянный и расстроенный, вернулся в отель. Сообщать в полицию они не стали, побоявшись, что дело действительно может кончиться судом не над мошенниками, а над ними. Друг, разумеется, исчез, а когда Ника и Владимир тем же вечером пришли навестить его, то обнаружили, что тот накануне съехал.

Оставшихся денег должно было хватить на пару недель, но Ника боялась, что за такой короткий срок они не смогут найти работу. Оказалось, что для официального трудоустройства требуется предоставить немало документов, что британцы вовсе не горят желанием брать на работу иностранцев и что государственная программа привлечения зарубежных специалистов уже три года, как свёрнута. Стефан, слушая извиняющийся голос дочери, готов был кричать от радости, что родные живы и здоровы.

– Не волнуйся. Я взял кредит под залог дома. Сегодня отправлю перевод

– Прости, папа…

– Всё будет хорошо. И вообще, это ведь я подталкивал вас ехать.

Телефонистка заявила, что больше продлевать не станет, и разговор закончился в торопливых прощаниях. Охранник ростовщика, узнав, что они отправляются прямиком в банк, только кивнул и первым вышел под моросящий дождик. В банке снова пришлось подождать – отделение оказалось заполнено людьми, пытающимися снять со счетов свои сбережения или обменять их на валюту.

К счастью, Стефана с его переводом направили прямиком в кассу, где женщина с недовольным и настороженным выражением лица тщательно проверила пачку протянутых стариком банкнот. Получив чек и номер перевода, он опять вернулся на переговорный пункт и хотел было, чтобы не ждать второй раз соединения, отправить данные телеграммой, но тут вмешался охранник:

– Опасно, – отсоветовал он, разом отрезвив всё ещё будто в тумане находящегося Стефана.

Двум мужчинам и собаке пришлось провести в неудобных деревянных креслах почти час, но, наконец, Ника в Лондоне записала и дважды повторила отцу номер, по которому можно будет получить перевод, и старик вышел на улицу. На пороге переговорного пункта телохранитель коротко кивнул, прощаясь, и исчез в усилившемся дожде. На город уже опускались сумерки. Человек и пёс медленно побрели в сторону автобусной остановки, где вместе с другими ожидающими втиснулись под крышу маленького павильончика.

Автобус всё не появлялся, так что спустя полчаса Стефан, решив больше не ждать, зашагал дальше. Дождь немного утих, и даже ветер, весь день налетавший резкими злыми порывами, к ночи словно выдохся. Правда, теперь на улицы опустился холод, прохожие кутались в свои плащи и куртки, торопились добраться домой, в тепло и сухость. Старик с собакой миновали одну за другой несколько остановок – с каждым разом ожидающих пассажиров на них оказывалось всё меньше. Походило на то, что с городским автобусным сообщением произошла какая-то неприятность, и люди предпочитали добираться пешком, а не мёрзнуть понапрасну.

Впереди показался мост – тот самый, по которому Вонючка когда-то вёз Злюку и Рыжего через реку, чтобы бросить щенка в пригородном лесу. Стефан глубже сунул руки в карманы – на левом запястье был намотан поводок – и ниже надвинул свою небольшую шляпу, с отсыревших полей которой то и дело срывались дождевые капли. Ветер, в сплетении улиц ощущавшийся теперь совсем слабо, над рекой снова разошёлся вовсю. Он срывал с верхушек речных волн белую пену, брызгал водяной моросью в лицо, вырывал из рук прохожих зонты. Машины проносились через мост, яростно работая дворниками и подсвечивая фарами туманную взвесь в воздухе.

Старик, погружённый в свои мысли и глядящий только себе под ноги, уже миновал половину моста, когда Рыжий зарычал, и почти тотчас в лицо Стефану пахнуло кисловатым запахом перегара. Запинающийся молодой голос с нагловатым нахальством поинтересовался:

– Ты куда это, старый?