Рыжий заметил их в конце улицы, у перекрёстка, где с краю небольшой площади стояли два обшарпанных павильона. В одном торговали едой – на решётке шкворчали колбаски, которые продавец ловко подхватывал и укладывал в разрезанные круглые булочки, пересыпая рубленым луком и поливая кетчупом. В другом продавали всякую всячину: канцелярские товары, газеты, бельевые прищепки, сигареты.

Стая расположилась на неухоженном газоне позади павильонов, подрёмывая на солнышке. Рыжий внимательно всматривался в лежащего с краю, ближе других к торговцу едой, крупного грязно-белого кобеля с чёрно-коричневой маской на морде и вислыми ушами. То ли почувствовав на себе пристальный взгляд, то ли просто решив переменить позу, пёс поднял голову, огляделся.

Бродяга понял, что ошибся. У этого, свернувшегося на молодой траве, были поставленные домиком брови, придававшие морде усталое и немного печальное выражение. Но главное – на Рыжего взглянули синий и карий глаза. Вожак маленькой стаи приподнялся и сел, выжидая. Бродяга обогнул перекрёсток по противоположной стороне маленькой площади и скрылся в переулке.

Тот, другой, имел чёрные глаза, и вообще-то никак не мог, не должен был оказаться здесь. Впервые они пересеклись на заброшенной ферме, когда Рыжий прибился к одичавшей стае. Грязно-белый кобель явно метил на место вожака, а пришельца почему-то определил как соперника за главенствующее положение, и с первого дня взял себе за правило вести себя с ним либо агрессивно, либо пренебрежительно.

Впрочем, открытого конфликта не происходило очень долго. Ту стаю возглавлял средних размеров пёс, уже немолодой, но всё ещё резвый и крепкий. Торчащие уши у него отливали рыжиной, такая же лисья масть расцвечивала переносицу, зато нижнюю часть морды очерчивала чёткая белая маска. Чёрная, с проседью, спина переходила в серое брюхо и белоснежную грудь, а ноги украшали двуцветные бело-бурые «штаны». Хвост у вожака был закрученным, чёрно-бурым, с белой кисточкой на конце.

Пёс этот когда-то выступал в цирке, и определённо отличался умом и сообразительностью. Благодаря ему стая находила удобные места для лёжек, в военное лихолетье по большей части избегала встреч с людьми и потеряла только нескольких собак. На заброшенной ферме они обосновались с неделю назад, и когда к ним присоединился Рыжий, именно вожак, внимательно обнюхав пришельца, определил его судьбу: бродяге позволили остаться и приняли как равного.

Черноглазый не решался напрямую бросить вызов Циркачу. Тот умело руководил стаей, и любое посягательство на власть ловко превращал в акт неповиновения, направленный против всего сообщества. В итоге бунтаря немедленно ставил на место десяток оскаленных пастей, а вождь-арбитр благосклонно взирал на скорый суд. До расправ не доходило ещё ни разу: рычания, демонстрации зубов и вздыбленной шерсти всегда хватало, чтобы недовольные установленным порядком завалились на спину, демонстрируя беззащитное пузо.

Рыжий сразу признал власть Циркача и вовсе не помышлял о том, чтобы сместить его. Напротив, наблюдая за пожившим псом, он понемногу учился тем мелочам, о которых даже не подозревал, проведя шесть лет своей жизни только в городах. Здесь, вне улиц и стен, прежние навыки не могли в полной мере обеспечить выживание, и возможно, что бродяга, не прибейся он к стае, сгинул бы где-то на дороге уже через неделю-другую после того, как покинул Брод.

Циркач водил своих подданных на охоту – лесное зверьё за три года расплодилось, осмелело и подходило порой совсем близко к деревням и дорогам. При этом вожак не позволял покушаться на человеческие стада, даже если их собственная добыча оказывалась скудной. Рыжий долго не мог понять, чем исхудавшие овцы, выдёргивающие пучки сена из стога на пастбище, отличаются от тех же оленей, бродящих по лесу, но бродяга доверял авторитету вожака – а в конце марта случай представил ему возможность убедиться в правоте Циркача.

Стая огибала обширный выгон на краю живой фермы, когда трое псов во главе с Черноглазым, отбившись от остальных, принялись подбираться к овечьему загону. Трава только-только начала пробиваться и ещё оставалась слишком короткой, поэтому овцы собрались у выложенного на небольшой помост сена. Судя по раздутым бокам, многие из овечек были суягными, а во главе своего гарема разгуливал большой баран с грозно закрученными рогами.

Впрочем, рога никогда не останавливали одичавших собак. Черноглазый выскочил прямо на барана, отвлекая его, пока два других пса заходили слева и справа, намереваясь отбить от остальных какую-нибудь замешкавшуюся овцу. Баран принял бой и, наставив на собаку рога, попытался боднуть Черноглазого, однако тот и в мыслях не имел схватываться со зверем втрое крупнее и куда сильнее его самого. Пёс ускользал и уворачивался, а жалобное блеянье овец только раззадоривало их супруга и покровителя. Один из охотников уже попытался ухватить за ногу небольшую овечку, едва не получил копытом, но не отступился.

Всё закончилось появлением человека. Собаки кинулись прочь, раздался выстрел и пёс, примеривавшийся к ноге овечки, покатился кубарем, визжа от боли. Хлопнуло во второй раз. Другой пёс, разом запутавшись в ногах, пропахал по грязи выгона, замер – и уже не встал. Черноглазый, оказавшийся дальше всех от человека и к тому же преследуемый бараном, со всех ног припустил к лесу. Баран преследовал его до изгороди, а успевший перезарядить ружьё пастух напоследок выпустил ещё два заряда, от которых пса спасли лишь деревья.

Для человека дело тем и кончилось, но вернувшийся к стае Черноглазый получил взбучку от Циркача и нескольких собак из тех, что уже имели опыт неприятного знакомства с огнестрельным оружием. С неделю после того случая бунтарь ходил тише воды ниже травы, при каждом недовольном взгляде вожака опрокидываясь на спину и задирая лапы к небу. Но постепенно всё пришло в норму, отступничество стало забываться, стая ушла подальше от опасной фермы и Рыжий навсегда запомнил, что нападать на принадлежащих человеку зверей так же опасно, как на самого человека.

А потом в стае появилась она. Тоже черноглазая, не очень крупная и невероятно пушистая. Матушка-природа, похоже, намеревалась одарить эту собаку окрасом арлекин, но потом то ли передумала, то ли поторопилась закончить работу – и в результате шерсть у новенькой оказалась коричневато-белой, бледные сероватые пятнышки усеивали только передние лапы и морду, зато большое пятно угольно-чёрной расцветки закрывало всю спину, оба уха и левую половину головы.

Рыжий уже встречал самок и – хоть пёс того не подозревал – по покинутому Броду бегало пять-шесть его выживших сыновей и дочерей. Но тогда у бродяги не имелось конкурентов: на стреляющих улицах встречались лишь одиночки, потому что выжить даже небольшой стае в воюющем голодном городе было крайне трудно. В стае же Рыжий, чувствуя своё неустойчивое положение новоприбывшего, не ввязывался в драки из-за самок.

Однако теперь его будто подменили. Пёс в первый же день попытался заявить свои претензии и вожак, то ли пребывавший в благодушном настроении, то ли просто слишком уставший, чтобы выступить первым, милостиво позволил ему это. Рыжий направился к Маске, но тут дорогу ему заступил Черноглазый. Вполне восстановивший прежнюю наглость, грязно-белый кобель не столько интересовался самкой, сколько возможностью принизить авторитет потенциального конкурента.

Вопреки своему обыкновению, Циркач не стал вмешиваться в конфликт, и после получаса ритуальных устрашений, когда стало окончательно ясно, что ни один из противников не уступит, псы сцепились.

* * *

Доску время от времени поворачивало в потоке, а Рыжий, понемногу впадая в забытье, уже не различал толком, куда его несёт. Тело охлаждалось, зубы судорожно цеплялись за край осклизлой, разбухшей древесины. Сквозь залитые кровью и водой глаза пёс смутно видел огоньки на берегах – слишком далеко, чтобы попытаться доплыть до них.

Затем где-то чуть в стороне затарахтел лодочный мотор и назойливый этот звук стал быстро приближаться. По волнам скользнул луч мощного фонаря, выхватил лохматое тело, несущееся по взбесившейся реке, и вскоре мотор зазвучал совсем близко, а потом смолк. Сетка большого сачка опутала передний край доски, голову и плечи пса. Рыжий слабо дёрнулся, но путы стали тянуть его куда-то назад и вверх, чьи-то руки обхватили живот.

Пёс жалобно тявкнул, когда человек коснулся сломанных рёбер. Тогда спаситель ухватился за доску и, пыхтя от натуги, поднял её вместе с собакой. Холодная мокрая вода отпустила Рыжего, он взмыл вверх и оказался на дне лодки, в борта которой с глухим шорохом и плеском били речные волны. Человек накрыл вытащенного пса брезентовым плащом, торопливо перебрался на корму, опять запустил мотор и повёл лодку прямиком к правому берегу, ориентируясь на двойной ряд огоньков.

– Как-то вы недолго. Рыбы совсем нет? – послышался чей-то голос. – Или что-то с лодкой?

– Да нет, не с лодкой, – отозвался сидевший на корме. – Глядите, кого я выловил.

По пирсу простучали грубые башмаки. Мотор снова смолк, судёнышко резко дёрнулось боком: крепкие руки тянули с причала брошенный конец. Хозяин лодочной станции ловко накинул канат на тумбу, а рыбак приподнял край плаща.

– Матерь божья! – лодочник присел на корточки, уперев ладони в колени. – На нём же живого места нет. За что так животину…

– У вас тут есть ветеринар? – стоящий в лодке молодой мужчина примеривался к доске, решив, что лучше всего переносить раненого пса на ней.

– У нас нет, но в Дуге есть кабинет. Только какой же ветеринар принимает так поздно! – человек на причале с сомнением покачал головой.

– Адрес знаете?

– Нет. Знаю, как найти: от станции поедете прямо, на втором перекрёстке свернёте вправо. Там указатель на Дугу, только его в темноте плохо видно, так что не пропустите: направо на первом перекрёстке. Как въедете в Дугу – сперва до главной площади, всё время по прямой, а после неё будет развилка из пяти улиц и дом такой, утюгом. Вот от него вам в левую улицу, ещё один перекрёсток проедете, и там будет ветеринар.

Рассказывая дорогу, лодочник помог вытащить доску с вцепившимся в неё псом и донести Рыжего до новенького серо-синего хетчбэка. Здесь он неуверенно остановился, но рыбак, освободив левую руку, распахнул заднюю дверцу.

– Сиденье испачкаем… – заметил лодочник.

Вытащивший пса из реки мужчина недоумённо посмотрел на тёмную ткань обивки. Потом мотнул головой:

– Отмою. Не в багажник же его!

Вместе с доской Рыжего устроили на заднем сиденье. Сверху рыбак снова прикрыл его своим плащом.

– Там в лодке снасти, заберёте?

– Присмотрю, не волнуйтесь.

Автомобиль рванул с места, выбрасывая из под колёс мелкий гравий, которым была отсыпана площадка перед лодочной станцией. Вскоре габаритные огни уже исчезли за поворотом.

Спустя менее чем четверть часа всё тот же хетчбэк, миновав дом-«утюг», затормозил у здания, на котором среди прочих вывесок виднелась и надпись «Ветеринар». Света ни в одном окне уже не было, но мужчину это не остановило: он принялся настойчиво жать кнопку вызова, пока из домофона не раздался немного сонный и очень раздражённый голос ночной консьержки:

– Чего трезвоните?!

– Простите, но мне срочно нужен ветеринар.

– Приходите утром.

– Нельзя утром! Пёс до утра не доживёт!

– Ничем не могу помочь. У доктора приёмные часы давно закончились.

– Дайте домашний адрес, – потребовал рыбак.

– Молодой человек, вы с ума сошли?! Не дам я вам никакой адрес!

– Да поймите, ему, может, считанные минуты жить осталось! Я его из реки достал. Вы сами попробуйте сейчас искупаться! – уже злясь, предложил он.

В домофоне прошуршало, но ответов больше не было. Мужчина с досадой ударил кулаком по стене и ссадил кожу на костяшках пальцев о мелкие острые пики небрежно положенной штукатурки. Ругаясь и вытирая платком кровоточащую руку, рыбак отчаянно посмотрел по сторонам.

Щёлкнул дверной замок, в приоткрывшуюся щель из-за трёх цепочек выглянула пожилая женщина.

– Хотите – денег дам? – предложил мужчина. – Что же, зря я его вытаскивал, что ли? – он шагнул к машине и распахнул заднюю дверцу. Потом сунулся внутрь, отыскал в кармане плаща фонарик и, приподняв брезентовый край, посветил на мелко дрожащего пса, лежащего на сырой тёмной доске. По сиденью уже расползлась изрядная лужа воды.

– Не надо денег, – консьержка сочувственно смотрела на зверя. – Поедете дальше по улице, потом сразу же влево, и в глубине квартала, над цветочным магазином, квартира доктора. Двадцать седьмой номер.

– Спасибо! – рыбак захлопнул дверцу, прыгнул за руль и погнал машину дальше по безлюдным улицам.

Когда в двадцать седьмой квартире, располагавшейся над цветочным магазинчиком, требовательно запищал домофон, молодая женщина, смотревшая телевизор, отставила поднос с недоеденным ужином из кулинарии и, пройдя к окну, выглянула на улицу из-за шторы. Возле дома стоял автомобиль, а перед дверью подъезда, запрокинув голову и рассматривая окна, застыл какой-то мужчина. Досадливо взмахнув руками, он кинулся обратно к двери, и домофон запищал снова. Женщина прошла к входной двери и нажала кнопку ответа.

– Что вам нужно?

– Вы доктор? Ветеринар?

– Да… – она растерянно оглянулась на окна.

– У меня тут пёс, избитый, я его из реки выловил. Помогите!

– Как вы меня нашли?

– Через консьержку. Вы простите, что так врываюсь, но он просто до утра не доживёт. Пожалуйста!

– Но у меня же тут ни инструментов, ни лекарств.

– Я на машине, мигом довезу вас в кабинет.

– Погодите.

Женщина вернулась к окну, распахнула его и высунулась на улицу. Мужчина снова запрокинул голову. Ближайший фонарь стоял чуть в стороне, и лицо незнакомца различалось нечётко, как скопление светлых и тёмных пятен.

– Где ваш пёс?

– На заднем сиденье, – он распахнул дверцу, посветил в неё фонариком, но ветеринару сверху толком ничего не было видно. Видимо, поняв её колебания, мужчина горестно вздохнул и захлопнул дверцу, потом полез на водительское сиденье и, достав из кармашка на солнцезащитном экране документы, попытался продемонстрировать их в раскрытом виде, подсвечивая тем же фонариком.

– Я не псих, не думайте! Меня Антон зовут, я гидроинженер, из Ключа.

– Из Ключа? – брови женщины удивлённо приподнялись.

– У меня командировка в Исток на неделю. Готовим проект новой гидроэлектростанции. А я рыбалкой увлекаюсь, – он говорил торопливо, сбивчиво, досадуя на самого себя, что получается какая-то невнятная нелепица. – Сегодня с вечера рыбачил на реке, и вдруг вижу – несёт доску, на доске собака. Я её… его… в общем, достал вместе с доской, потому что когда попытался взяться за тело, он заскулил. Мы его с хозяином лодочной станции вместе с доской и погрузили, – закончил он совсем уж невпопад, нервно включая и выключая фонарик.

– Я сейчас, – доктор закрыла окно и спустя пару минут вышла из подъезда. Мужчина протянул ей паспорт, который продолжал держать в руках.

– Вот, если вы…

– Не нужно, – она открыла дверцу, заглянула в машину, приподняла брезентовый край. Брови женщины сурово нахмурились. – Едем.

Хетчбэк, с трудом развернувшись на неширокой улице, помчался обратно к зданию, в котором располагался ветеринарный кабинет. Рыбак вёл машину сосредоточенно, чуть подавшись вперёд, не говоря больше ни слова. Доктор сидела на пассажирском сиденье, со смесью непонимания и интереса поглядывая на мужчину. Сзади, под плащом, мелко и часто дышал Рыжий, наконец-то ослабивший хватку и выпустивший из зубов край доски. Псу грезилось, что он снова неуклюже бежит на непослушных щенячьих лапах через двор фермы, слышит смех Скрипучего и утыкается носом в тепло материнского бока.