К городку Рыжий подошёл ещё накануне вечером, но не рискнул исследовать незнакомые улицы в темноте. Потоптавшись немного, пёс вернулся выше по дороге, где обочины прирастали двумя выровненными и отсыпанными щебнем площадками. Между камнями виднелись сухие стебельки прошлогодней травы, а в нескольких местах, щедро согретых солнцем, пробивались зелёные стрелы новых побегов. С одной стороны большую часть расчистки занимал изрядно поржавевший металлический ангар, обложенный до середины стен мешками. Кое-где плотная ткань уже начала ползти и расходиться, высвобождая насыпанный внутрь песок.

Напротив ангара помещалось приземистое сооружение, сложенное из бетонных блоков. От массивного шестигранника в сторону дороги протянулся бруствер, похожий на скрюченную руку, которая силилась, и всё никак не могла ухватить асфальтовую ленту. И в бруствере, и в постройке было по три ряда блоков; на среднем ещё сохранялись следы голубой и белой краски, выгоревшей на солнце и облупившейся. Пёс принюхался у провала, обозначавшего вход: изнутри тянуло гнильём и сыростью. К этим запахам примешивались и другие, свидетельствовавшие о том, что сооружение часто используют как туалет.

Рыжий убедился, что ни сверху, ни снизу к нему не приближается автомобиль и, перебежав дорогу, принялся исследовать ангар. Дверь в него оказалась распахнута настежь, внутри обнаружились несколько металлических двухъярусных кроватей – некоторые были опрокинуты – и пара обшарпанных письменных столов. В пыли на полу валялись бумажные листы никому не нужных рапортов и бессмысленных распоряжений.

Бродяга знал, что люди всегда оставляют за собой такой след. Он уже видел однажды, как страницы из пожираемых огнём книг, подхваченные ветром, кружат над мостовой у подожжённой библиотеки. Как осиротело глядят в хмурое осеннее небо фотографии из семейного альбома, брошенного возле обезлюдевшего дома. Как на промёрзших стенах покрываются инеем оставшиеся от прежней жизни афиши, объявления, прямоугольники некрологов с чёрным кантом. За три года, которые пёс провёл в воюющем городе, афиши и рекламу перестали расклеивать вовсе, и только некрологов – сперва отпечатанных, а затем написанных от руки на вырванных из тетрадей листах – становилось всё больше.

Полученная от Луки кость обеспечила приятную сытость на весь день, но Рыжий на всякий случай оббежал ангар по периметру. Кроме нескольких пустых консервных банок и растоптанных пластиковых боксов – в похожих Хозяйка иногда приносила домой готовые блюда – ничто не напоминало о еде. Даже запахи съестного давным-давно выветрились; правда, нос подсказывал, что на заброшенном блокпосту бывают мыши и крысы, однако бродяга пока не настолько проголодался, чтобы заниматься охотой на грызунов.

Пёс вышел наружу и исследовал периметр. Позади ангара нашлись металлические бочки всё с той же выцветшей бело-голубой раскраской; часть ёмкостей валялась на щебне, искорёженные и смятые. В одной из них Рыжий отыскал воду и напился. Затем вернулся в ангар, выбрав себе дальний от двери угол, где почти не ощущалось сквозняков и валялась охапка кем-то принесённого сена. Травинки пересохли и при каждом касании норовили рассыпаться в труху, но бродяга всё-таки аккуратно умостился на этой импровизированной подстилке и заснул, прислушиваясь к звукам подступающей ночи.

В этот раз Рыжему снилась Хозяйка. Именно её след он внезапно обнаружил в первых числах января там, на севере, по другую сторону перевала. К тому времени бродяга уже несколько месяцев жил бирюком, не прибиваясь ни к одной из стай одичавших собак. Городок, куда забрёл пёс, был типичным для этих мест: узкие петляющие улочки; дома, террасами поднимающиеся по склону горы; извилистая речка внизу, в глубоком каньоне – и два горбатых мостика, переброшенные через неё. Здесь всегда пахло жарящимся мясом и крепким кофе, свежим хлебом и табачным дымом.

Он провёл в городке несколько дней: приближался Новый год, люди готовились к празднику, и добыть еду из мусорных баков стало совсем просто. Рыжий устроился в подвале разрушенного дома, под истёртыми ступенями старой каменной лестницы. Большую часть помещения занимали беспризорные коты, но пёс не выказывал посягательств на их территорию, а кошачья компания в ответ уважала границы крохотного пятачка у двери, предпочитая входить и выходить через выбитое окошко.

Благоденствие закончилось в новогоднюю ночь. Северяне, считавшие себя победителями, стали традиционно отмечать в последний день декабря и рождение своей новой страны. Кому-то пришла в голову идея привезти в городок фейерверки, чтобы показать местным детям, что хлопки разрывов могут быть вполне мирными. Поселившийся в подвале бродяга этого, разумеется, не знал, и когда ночное небо разорвала канонада салюта, пса едва не парализовало.

Завывая от ужаса, Рыжий бросился прочь из подвала. Он метался по улочкам, шарахаясь от удивлённых поведением собаки людей и пугая ребятишек помладше, так что общий эффект, на который рассчитывали устроители праздника, оказался несколько подпорчен. Окончательно повергли пса в панику выстрелы и свист пуль: кто-то, решив, что собака бешеная, поспешил обезопасить себя и соседей. Рыжий метнулся в проход между домами, почти кубарем скатился по узкой лесенке и оказался на берегу реки.

На его счастье поток, полноводный летом, зимой становился совсем мелким и частично одевался в лёд. Бродяга перебрался на противоположный берег, отыскал новую лесенку, поднялся по ней на улицу и помчался, не разбирая дороги. Опомнился он уже за городом, когда с неба, переставшего полыхать разрывами, запорошил мелкий снежок. Рыжий до рассвета кружил по вырубкам под усиливающимся снегопадом, вспоминая свой пропахший кошками подвал. На лохматую спину ложились снежинки, таяли, вместо них на шерсть тут же налипали новые, и вскоре он стал походить на живой сугроб, медленно переползающий с места на место.

Городок закончил праздновать и мирно уснул, а пёс всё-таки решился вернуться. Усталый и намокший, бродяга целый час осторожно подбирался к окраине, принюхиваясь и прислушиваясь. Уже закончился снегопад, скрыв ещё не убранные следы давних боёв и превратив улочки с их тесно стоящими друг над другом домиками в иллюстрацию к зимней сказке. Уже заработали единственные заведения, открывавшиеся спозаранку в первый день нового года: пекарни. Уже проехали несколько машин из городка и в городок – а Рыжий всё пробирался вперёд, прячась за пнями и камнями, опасливо всматриваясь в каждый человеческий силуэт.

Тогда-то он и почуял знакомый запах – неподалёку от последней городской пекарни, у выезда на шоссе. Почти неуловимый, почти забытый, аромат заставил пса остановиться, вызвав смутную тревогу, но не ту, ночную, полную страха, а совсем другую, полную нетерпеливого ожидания и предвкушения обещанной встречи. Бродяга попытался отыскать источник запаха, однако лёгкий ветерок постоянно менял направление, задувая то с севера, то с востока, то с юго-запада. Рыжий немного пробежал в одну сторону, вернулся, подался в противоположную. Наконец, определившись, он трусцой направился к пекарне.

Оказавшись у дверей, пёс заскулил: здесь запах ощущался сильнее всего и был совсем свежим. Бродяга закружил по истоптанному снегу, отыскивая, куда ушла Хозяйка, и вскоре замер над следами колёс. Именно тут стояла жёлтая малолитражка, хорошо различимая издали на фоне свежего снега; Рыжий заметил автомобиль издали, пока отыскивал источник заинтересовавшего его аромата. Стояла – и уехала, а в рисунке протектора уже начала собираться талая вода.

Пёс внимательно изучил обе колеи и, гавкнув, припустил по дороге, на которой вдали, быстро уменьшаясь, таяли две красные точки габаритных огней.

* * *

Спустя неделю-другую щенок обжился у Стефана и приноровился к заведённому в новом доме распорядку дня. Старик поднимался около восьми, они завтракали и затем отправлялись прогуляться. Маршрут всегда оставался неизменным: сперва на противоположный конец улицы, к маленькому магазинчику, где под одной крышей помещались разом бакалея, мясная лавка и пекарня. Иногда хозяин покупал здесь горячий хлеб с хрустящей корочкой, иногда просто заходил поздороваться со знакомыми продавцами.

Потом человек и пёс шли дальше, к небольшому парку. По вторникам брали в киоске неподалёку от входа свежую газету и проводили с полчаса на тенистой аллее. Мужчина читал, а щенок гонялся за голубями, или, устав, укладывался под скамейкой, рассматривая прохожих. Затем оба возвращались домой, час-другой посвящали дрёме, обедали, возились в саду – там всегда находились какие-нибудь неотложные дела – или проводили время перед телевизором.

Ближе к вечеру наступало время для второй прогулки, но теперь они сразу направлялись в парк, бродили там по аллеям, а на обратном пути, если требовалось, заглядывали всё в тот же магазинчик, чтобы сделать покупки на завтра. Часов в восемь вечера следовал ужин, обязательное вычёсывание («какая же жёсткая у тебя шерсть, братец! прямо как войлок!») и отход ко сну. Щенок всегда первой укладывал на лежанку любимую игрушку. Эту пищащую курицу он таскал за собой и во дворе, и в доме, так что у игрушки уже недоставало одной лапы и части гребня, однако на ночь курица непременно оказывалась бок о бок с маленьким псом.

В сущности, Рыжему позволялось резвиться во дворе, сколько душа пожелает, но он довольно быстро усвоил разницу между беготнёй в ограниченном забором периметре и чинным проходом по улице. Теперь на нём красовался новенький ошейник, и заливистый лай других собак из-за запертых калиток Рыжий встречал с лёгким пренебрежением. Он ощущал себя в полном праве идти по этой улице, оставлять свои метки на фонарных столбах и даже порыкивать в ответ – ведь от ошейника тянулся лёгкий поводок, который держала хозяйская рука. Спустя некоторое время окрестные собаки привыкли к запаху новичка и уже почти не облаивали его, а кое-кто из сторожей успел даже свести с Рыжим личное знакомство, воспользовавшись незапертой калиткой и тем, что люди были заняты беседой.

Соседи удивлялись перемене в старике. После смерти жены Стефан превратился в заядлого домоседа, ограничив свой мир книгами, телевизором, да визитами дочери и зятя. Он совершенно искренне говорил Нике об одиночестве, но странность заключалась именно в том, что до появления Рыжего Стефан в компании других людей начинал чувствовать себя ещё более одиноким. Сочувственные взгляды тех, кто знал его супругу; будничные разговоры, казавшиеся бессмысленными и ненужными – всё это только усиливало отчуждение. Он торопился уйти, отговариваясь несуществующими планами и делами, а дома, наоборот, начинал бесцельно бродить из комнаты в комнату, тоскуя по человеческому обществу и вообще по присутствию рядом живой души.

Теперь же в жизни старика появилась некая осознанность. Щенок нуждался в заботе, и пустота, которую Стефан почти физически ощущал в сердце, стала как будто чуть меньше. Мужчина разговаривал со своим питомцем, время от времени пробовал его дрессировать – с некоторым удивлением обнаружив, что его «Цезарь» знает и чётко выполняет некоторые простейшие команды. А однажды в субботу Ника и Владимир, приехав навестить Стефана, обнаружили, что простоявшая несколько месяцев запертой мастерская во дворе снова открыта.

Хозяин дома возился у мангала, и дочь, воспользовавшись моментом, осторожно заглянула в мастерскую. Там на верстаке выстроился ряд резных шахматных фигур – Стефан явно начал изготавливать новый набор. Женщина по пути домой поделилась своим открытием с мужем, и Владимир задумчиво заметил:

– Кто же из них двоих кого спас?

Миновал июнь, за ним в жарком мареве истаял июль. Август, ещё неся в себе последние отзвуки уходящего лета, тут и там бросал на парковые аллеи первые осенние листья. Стефан, читая газету, с каждой неделей всё больше хмурился. Взгляд его стал каким-то рассеянным и тревожным, старик теперь покупал уже не одно, а сразу три периодических издания – но, похоже, прочитанные новости только разжигали его беспокойство.

Страна всё больше походила на застигнутый врасплох бурей корабль, у которого вот-вот сломает одну из мачт – а то и все разом. Чуть ли не каждый день в разных регионах проходили демонстрации, на политической сцене появилось множество новых лиц – и, казалось, кратно больше мнений о том, каким путём должно идти государство. В рассуждения о будущем ударились все, на экране телевизора в разных передачах сменяли друг друга приглашённые эксперты, высказывая подчас противоположные мнения. Политики сыпали призывами и обещаниями.

– Вы не думали о том, чтобы уехать? – без обиняков заговорил Стефан во время очередного визита Ники и Владимира.

– Вообще-то, думали, – женщина неуверенно посмотрела на мужа. – Один наш друг сейчас в Лондоне и мог бы помочь с работой.

– Надёжный друг, – уточнил Владимир. – И нормальная легальная работа. Государственная программа по привлечению зарубежных специалистов.

– Тогда поезжайте, – удовлетворённо кивнул Стефан.

– Ну, мы пока ещё думаем.

– Не о чем тут думать. Уезжайте сейчас, иначе потом может быть уже поздно.

Ника с тревогой посмотрела на отца:

– Почему поздно?

– У меня тоже есть друзья, – старик постукивал пальцами по столу. – И они сказали, что границы могут закрыть ещё до зимы.

– Это же просто слухи, – возразил Владимир.

– Нет. Это один из вариантов того, во что способны развиться текущие события. Оставите ключи, я пригляжу за квартирой. Если вся нынешняя пена сойдёт, как появилась, и ничего не случится – всегда сможете вернуться.

– То есть как – приглядишь? – нахмурилась Ника. – По-твоему, мы должны уехать и бросить тебя тут одного?

– Ну почему же одного, – Стефан опустил руку и в ладонь тотчас уткнулся чёрный нос. Старик ласково потрепал пса по морде. – Мы с Цезарем вдвоём. И мама здесь.

– Я не поеду, – заупрямилась женщина. Владимир страдальчески покосился на неё, но кивнул, соглашаясь с женой.

– Поедешь, – возразил отец. – Поверь, мне будет гораздо спокойнее, если вы окажетесь вдали от всего этого, в безопасности. Ну, а если уж действительно грянет что-то из ряда вон, я сам приеду к вам.

– Через закрытые границы? – съязвила дочь.

– Я же сказал – у меня тоже есть друзья, – улыбнулся Стефан.

– Понадобятся деньги на первое время, – Владимир задумчиво потёр подбородок. – Наверное, квартиру лучше продать.

– Как скажете, – согласился старик. – И я помогу, у меня кое-что отложено.

– Нет! – снова запротестовала Ника.

– Ну вот, опять ты за своё? На что они мне?

– На жизнь.

– На жизнь нам с Цезарем нужно совсем немного.

– Мало ли что!

Стефан вздохнул, поставил локти на стол и сцепил пальцы. Потом, склонив голову набок, посмотрел на дочь:

– Знаешь, твой дед с войны привёз великолепные туфли. Итальянские. Ручная работа, первоклассная кожа. Он надел их всего один раз, спустя полгода после возвращения, когда женился на твоей бабушке. А потом держал в шкафу, приговаривая: «Пригодятся!» Я помню эту пару – завёрнутые в папиросную бумагу, аккуратно набитые ватой, в пропахшей нафталином коробке. Туфли действительно пригодились во второй раз. Когда его хоронили.

За столом повисло молчание. Старик подождал немного, затем сказал мягко, но настойчиво:

– Я не хочу, чтобы мои сбережения сгодились только на мои похороны. Тем более, если вам от них будет польза. Дружба – это прекрасно, но случается всякое.

С того разговора прошло два месяца. Маленькая студия, в которую Ника когда-то хотела забрать Рыжего, была продана, синяя машина тоже, а вырученные за них деньги вместе со сбережениями отца – обменяны. Последние дни перед отъездом они жили у старика, и хотя Стефан старался держаться бодро и весело, он всё чаще замечал тревогу не только в глазах дочери, но и зятя. Новых эмигрантов пугала неизвестность будущего, пугала даже сама мысль о том, что они навсегда покидают родные края.

Впрочем, судя по доходившим со всех сторон новостям, а ещё больше – по распространяющимся быстрее лесного пожара слухам, уезжали той осенью многие. В середине октября такси доставило Нику и Владимира на автостанцию, автобус – в столицу, а самолёт – в Лондон. Короткая телеграмма, полученная через несколько дней, извещала, что добрались и устроились хорошо. Через неделю пришла вторая, такая же оптимистичная.

А всего через два дня третья. И с ней – беда.