Дня через два Рыжий увидел ещё одну границу, и узнал её, потому что этот кусочек пейзажа совсем не изменился. На несколько километров вдоль шоссе тянулись груды щебня и песка, на обочинах стояла брошенная поржавевшая техника, валялись забытые дорожные конусы и переносные ограждения. Кое-где даже сохранились следы работы грейдеров – правда, изрядно замытые водами дождей и тающих снегов.

До войны шоссе из столицы на запад планировалось реконструировать, превратив в соответствующую самым высоким стандартам магистраль. Строительство началось сразу на нескольких участках на подходе к горам, но так и не было закончено, а теперь, в новых реалиях, в приоритете оказались вовсе не быстрые и комфортные поездки из Ключа в Брод.

Однако там, где количество полос успели увеличить, движение стало куда интенсивнее. Пёс попытался продолжить путь по обочине, но гул и грохот автомобилей чересчур пугали, и вскоре Рыжий оставил эту затею. Он свернул в сторону от пылящего и рокочущего шоссе и, пока была возможность, двигался параллельно ему по заросшей травой низине – местами сыроватой, со стоячими лужами затхлой воды.

Затем низина постепенно превратилась в неровный овраг, вынудив бродягу вскарабкаться на дальний от шоссе откос. Там, упрямо цепляясь корнями за рушащийся склон, росли невысокие деревца – не лес, скорее небольшая роща – но пробираться между ними и держать при этом в поле зрения дорогу оказалось трудно. Густой кустарник, втискивавшийся на каждый свободный клочок земли среди деревьев, постоянно вынуждал искать обход, и в конце концов Рыжий сдался.

Он отвернул глубже в посадки, выбрал одну из едва заметных тропок и по ней затрусил на восток. Когда насаждения закончились и опять показались пятна полей, пёс на опушке поднял морду к небу и несколько минут внимательно изучал положение солнца. Удостоверившись, что не заплутал и не сбился, Рыжий побежал дальше, то просёлками, которые трактора проложили почти параллельно шоссе, то вдоль оросительных канав.

Деревни в этих местах тоже будто старались держаться в стороне от дороги. Они либо взбирались на холмы над шоссе, либо отступали в низины, отгораживались от пылящих и шумящих автомобилей дубами, ясенями и тополями. Вдоль речушек и ручьёв тянулись заросли ивы и ольхи, а вокруг сельских домиков простирались цветущие сады.

Отыскать съестное в этих краях оказалось непросто. Селяне использовали немногочисленные мусорные баки только для того, что уже никак не могло пригодиться в хозяйстве, а таких предметов было очень мало. Объедки шли скотине, что-то скармливали сторожевым псам – таких тут держали практически в каждом дворе. Даже очистки оказывались не в ведре, а на компостной куче. Рыжий начал худеть, в глазах появился злой огонёк.

Запахи говорили ему, что он идёт через владения фермеров, такие же, как в детстве, когда родившиеся у пастушьей собаки щенки понятия не имели о существовании голода. Однако теперь всё это казалось обманом и, пожалуй, сейчас пёс сумел бы отчасти понять Черноглазого, рискнувшего покуситься на скот людей. Рыжий и сам начал задумчиво поглядывать на птичники и выгоны, на гуляющих по дворам кур и пасущихся овец.

Тот день выдался тёплым и почти безветренным. Шоссе, отвернув к югу, по большой дуге огибало обширную низменность, чтобы дальше к востоку вскарабкаться к седловине между холмами. Бродяга, стоя на бровке засаженного деревьями склона, прекрасно видел, как вдалеке ползут, поблёскивая на солнце, крохотные жучки-автомобили. Открывавшееся же прямо перед псом пространство походило на застывшие плавные волны большой реки. Тут располагалось сразу несколько деревень, и пятна зелени перемежались белизной цветов, в которой тонули черепичные крыши.

Рыжий решил двигаться напрямик, тем более что солнце уверенно показывало ему правильное направление. Пёс спустился к первой деревне, сунулся было на улочку в надежде отыскать что-нибудь из еды, но его спугнули взбеленившиеся сторожа, готовые своим лаем поставить на уши всех соседей. Бродяга заспешил дальше, однако и в следующей деревне наткнулся на похожий приём. Более того: здесь у маленького сельского кладбища, обнесённого невысоким – по пояс взрослому человеку – каменным заборчиком, пса встретила бродячая стая. Их было только четверо, но отощавший и ослабевший Рыжий побоялся принимать бой, поспешив убраться подальше.

Третья деревня, сама большая, широко раскинулась на нескольких невысоких холмах. Стоящие вразброс домики располагались в стороне от улицы, укутавшись в зелёные изгороди и цветочные клумбы. Позади каждого имелся огороженный двор – скорее для того, чтобы не выпустить живность, а не в качестве защиты от воров. Сразу за двором начинались сады, уже безо всяких заборов. Яблони, сливы, черешня, абрикосы стояли аккуратными рядами – невысокие, раскидистые, в пьянящем аромате цветов и трудолюбивом гуле шмелей и пчёл.

Рыжий почти миновал дальний край одного из таких садов, когда заметил человека. Пожилой мужчина, со спины напомнивший бродяге Стефана, медленно переходил от дерева к дереву, оглядывая их и что-то ласково бормоча. Чуть дрожащая рука поглаживала морщинистую кору, осторожно срывала повреждённые бутоны или, вытащив из кармана потёртых джинсов секатор, срезала мелкие засохшие веточки. Пёс перевёл взгляд правее: в одной из аллеек сада стояла скамейка, а на ней – корзинка.

От корзинки явственно пахло съестным.

Живот скрутило, и бродяга решился. Старик не выглядел опасным, у него не имелось ни ружья, ни даже крепкой палки или увесистого камня. Рыжий крадучись двинулся к скамейке, постепенно всё сильнее припадая к земле, пока брюхо не начало касаться невысокой травы. Садовод, поглощённый работой или же своими мыслями, и продолжавший разговаривать то ли с деревьями, то ли с самим собой, оставался развёрнут спиной к псу. Бродяга успешно миновал беспечного человека, встал передними лапами на скамейку и, сунув морду в корзинку, откинул в сторону чистую белую тряпицу, служившую вместо крышки.

Под ней обнаружились завёрнутые в газетный лист бутерброды и маленький металлический термос, у которого вместо потерявшейся наружной крышки-чашки была надета обычная эмалированная кружка. Рыжий ухватил зубами бумажный свёрток, потянул – и тут кружка, свалившись со своего места, предательски звякнула о бок термоса.

– Григорий! – старик обернулся неожиданно быстро, в каком-то страстном, долго сдерживаемом порыве. Пёс увидел блеснувшие безумной надеждой глаза, нерешительно расплывающийся в улыбке рот – и как эта не обозначившаяся до конца улыбка сменяется озадаченным выражением, а блеск в светло-серых глазах потухает, уступая место разочарованию.

– Григорий… – садовод растерянно огляделся по сторонам, будто пытаясь отыскать призрак того, кто давным-давно ушёл, оставив после себя лишь фотографию на стене в родительском доме и коробочку с орденом, которую прислали отцу и матери вместе с официальным письмом.

Старик тяжело привалился к сливовому деревцу и, прикрыв ладонью глаза, беззвучно затрясся. Рыжий уже чувствовал вкус спрятанных в свёртке бутербродов – домашний хлеб, масло и сыр, кусочки мяса и солёные помидоры – но что-то в человеке заставило пса разжать зубы. Рука садовода опустилась на рот, душа готовый вырваться горестный крик. Крик того, кто на секунду позволил себе поверить в невозможное. Плечи старика вздрагивали, по щекам на белые усы катились слёзы.

Бродяга сделал шаг назад от корзины и скамейки, а затем, сам не понимая почему, заскулил и пошёл вперёд, к человеку у дерева. Влажный чёрный нос ткнулся в безвольно повисшую ладонь. Дрожащие пальцы, ожив, легонько коснулись грязно-ржавой шерсти. Садовод гладил пса, а Рыжий, зажмурившись, впервые за пять долгих лет вспоминал, каково это – чувствовать прикосновение человеческой руки.

* * *

Родители Антона хотели приехать в Ключ на праздники, но в итоге смогли выкроить время только в начале июля. Знакомство их с Еленой прошло спокойно и гладко: ни мать, ни отца не интересовало происхождение невестки, зато оба с интересом слушали о сёстрах и братьях, об учёбе, попытках открыть своё дело, о случаях из ветеринарной практики – и, конечно, о том, как они с Антоном повстречались.

Проведя в столице все выходные и с сожалением прощаясь на вокзале, они лишь посетовали на то, что теперь дети будут жить далеко. Впрочем, может быть, на Новый год удастся приехать в Брод? Отец бывал там лет десять назад. Интересно, а есть ли на рынке в Старом Городе одна маленькая кофейня? Какой там варили кофе! Елене уже казалось, что она всю жизнь знает этих чуть грубоватых, но добродушных людей, а Антон, поглядывая на жену, только улыбался. Тем же вечером он предложил по пути на запад заехать к её родителям, погостить день-другой.

– Не стоит, – отказалась женщина.

– Неужели всё настолько сурово? – муж говорил шутливо, но в его иронии чувствовались горькие нотки. – Или ты до сих пор так ничего им и не рассказала? – он в наигранном трагизме широко раскрыл глаза. – Неужели то письмо так и осталось неотправленным?

– Конечно, нет! Я что же, зря старалась? – она говорила с улыбкой, но улыбка выдавала нерешительность.

Письмо домой Елена сочиняла несколько дней, переписывая отдельные абзацы на кусочках бумаги, так что к завершению этой непростой работы стало казаться, будто в квартире обитает безумный писатель, имеющий привычку повсюду разбрасывать черновики. Требовалось очень деликатно и в то же время предельно ясно объяснить, как так вышло, что за восемь месяцев у дочери появился не просто ухажёр, а муж, и почему до сих пор родители об этом ничего не знали. Тот факт, что дочь – самостоятельная взрослая женщина, в глазах родни не имел ровным счётом никакого значения.

– Будь у тебя сестра, ты бы, может, лучше понимал, как это всё непросто! – пожаловалась Елена мужу. Антон, задумчиво потерев подбородок, согласился:

– Да уж. Повезло, что у меня только двое старших братьев. Так что ты написала? Могла бы, кстати, дать прочесть перед отправкой.

– Написала, что познакомилась с мужчиной, который пришёл ко мне лечить своего пса. Что мы начали встречаться и мужчина сделал мне предложение. Что пришлось расписаться быстро, потому что мужчину переводили из Ключа в Брод, а условия для женатых сотрудников совсем не то же самое, что условия для холостяков.

– Вроде всё по сути честно, но как-то отстранённо. Больше похоже на сделку, чем на супружество, – он увидел, как в глазах жены вспыхнули искорки гнева и, рассмеявшись, привлёк её к себе. – Дорогая ты моя северяночка, – шепнул Антон, целуя Елену. – Не обижайся. Ты же знаешь, я просто шучу.

– Я и не обижаюсь, – женщина потёрлась носом о его нос, мягко высвободилась из рук мужа. – Пора готовить ужин, – она двинулась на кухню.

Антон пошёл следом.

– Так почему нам не заехать к твоим по пути в Брод, если они знают и обо мне, и о том, что мы расписались? Или для твоих родителей южанин это всё-таки клеймо?

– Нет, – Елена, успевшая достать разделочную доску, решительно пристукнула по ней ножом. – Просто когда они приедут к нам в Брод, это уже будет встреча на нашей территории. Там, где ты – глава дома и семьи. Понимаешь?

– Ммм…

– Отец увидит самостоятельного и солидного мужчину.

– А если я появлюсь на машине с кучей чемоданов и собакой – значит, я просто шалопай?

Женщина фыркнула. Картофелина, выскользнув из-под ножа, полетела на пол.

– Шалопай ты и есть, но об этом никому знать не обязательно.

– Вот спасибо!

– Я ведь говорила: у нас многое в жизни определяется традициями. Отчасти поэтому мне и захотелось уехать оттуда. Останься я – и, скорее всего, моя ветеринарная практика закончилась бы уже через год-два после выпуска. Замужество, дом, дети. А мне не хочется только сидеть дома, стирать пелёнки и ходить в гости к родственникам. Это попросту скучно.

– У нас тоже многие живут именно так, – рассеянно заметил Антон, подбрасывая на ладони подобранную с пола картофелину. – В конце концов, воспитание детей требует уйму времени, тяжело совмещать его с работой.

– А я и не заблуждаюсь, что легко. Но для меня это важно. И дети, и карьера, и дом. Понимаешь? Не что-то одно, а всё вместе, в равной значимости.

– Понимаю, – он снова обнял жену, зарылся лицом в каштановые волосы.

– Отец и мама приедут к нам, и сами окажутся в рамках традиций гостеприимства. И будут несколько иначе смотреть на тебя. Более… благосклонно.

– Хорошо. Как скажешь.

Елена оказалась права. Когда её родители появились в квартире, предоставленной молодой семье компанией, вид у них был хоть и немного настороженный, но вместе с тем смущённый. Мужчине даже показалось, что из-за этого знакомства они переживали не меньше его самого, причём точно так же гадая, понравятся или не понравятся новому родственнику. Мать Елены, невысокая, смуглая, тихая женщина, с восторгом и одобрением переходила за дочерью из комнаты в комнату, разглядывала телевизор, пианино, полностью укомплектованную современной техникой кухню.

Отец – крупный и грузный мужчина с грозно встопорщенными усами – первые часа два-три знакомства с зятем осторожно «прощупывал почву» вопросами о работе, планах на будущее, перспективах карьеры. Потом попытался было заговорить о политике, но жена грозными взглядами и внезапно посуровевшим голосом быстро отбила у него охоту к этой теме. Неловкую паузу вовремя исправил Антон, поинтересовавшийся, как в Броде и окрестностях с рыбалкой. Маленькие тёмные глаза над лихими усами немедленно вспыхнули азартом и интересом, и больше заминок в знакомстве с тестем и тёщей не возникало.

Пробыв выходные, родители уехали, взяв с детей обещание навестить их как можно скорее. Тесть заговорщически нашёптывал зятю что-то насчёт «одного ручья с форелями», тёща настаивала, что такого замечательного мужа нужно как можно скорее познакомить с остальными родственниками. Елена, закрыв за родителями дверь, с опаской предположила, что те, едва только узнав о готовящемся ответном визите, соберут настоящее заседание всего клана – чтобы с гордостью продемонстрировать родне Антона.

– Ну, это уж я как-нибудь переживу, – улыбнулся мужчина.

Втроём они с интересом исследовали Брод, подолгу гуляя в кривых улочках Старого Города, карабкаясь по крутым холмам левобережья, иногда заглядывая в новые кварталы за железнодорожным вокзалом и автобусной станцией. Непосредственный начальник Антона, глава здешнего подразделения компании, до конца сентября находился в отпуске, так что на работе дел у гидроинженера было совсем немного. От скуки он как-то предложил Елене научить её водить машину.

– Мало ли что, пригодится, – и с того момента они почти каждый день отправлялись за город, где у старого зернохранилища можно было вволю практиковаться на просторной забетонированной площадке.

Рыжий с интересом запоминал новую топографию, звуки и запахи. В Броде тоже имелся трамвай, хоть и с более короткими маршрутами, а вместо крепости – несколько разбросанных на скалах бастионов и дозорных башен. Вместо лифта теперь приходилось подниматься по лестнице с чугунными литыми перилами, но пёс вовсе не возражал. За долгие десятилетия ступеньки и стены впитали в себя массу ароматов готовящейся еды, и теперь пахли тем особым запахом, которым обладают только старые и хорошо обжитые дома.

Больше всего Рыжего удивлял тот факт, что Брод оказался в значительной степени городом кошек. Собачники здесь встречались куда реже, чем в Ключе, и новых знакомств в окрестных сквериках пёс свёл совсем немного. Кроме того, если в столице к Антону то и дело обращались дети с просьбой разрешить погладить красивую медно-золотую шёрстку – и, разочарованные, отходили, узнав, что её обладатель не любит чужих – то в Броде таких просьб почти не случалось. Впрочем, и это обстоятельство вполне устраивало Рыжего: его мир состоял из Хозяина и Хозяйки, казался прочным и навсегда устоявшимся, а до всего прочего псу не было дела.