Оставив позади полотно недействующей железной дороги, Рыжий обошёл стороной пробку перед мостом и снова оказался на обочине. Шоссе, теперь прямое, как стрела, шло на восток по вольно раскинувшейся равнине. Гористые серпантины остались на другом берегу, только через несколько часов пёс попал в холмы со скалистыми выходами, смутно напомнившие те места, где его когда-то бросили в лесу после так неудачно сложившейся выставки ретриверов.

Изменился и характер самой дороги. Движение стало интенсивнее, обочина – куда шире. По сути, она добавляла шоссе ещё две полосы плотной укатанной земли, и бродяга теперь двигался спокойнее, поскольку рычащие моторами автомобили проносились мимо на некотором расстоянии, а не почти вплотную к нему, как раньше. Впрочем, почти все машины по-прежнему были старыми и потрёпанными, и главное отличие между двумя берегами реки крылось, пожалуй, лишь в том, что на левом напрочь пропали лесовозы.

Границу Рыжий заметил, когда миновал поворот, и дорога, спустившись с очередного холма, снова покатилась прямой чёрной лентой вдаль. Слева и справа тянулись бесконечные поля, одни – с зеленью молодых всходов, другие – с тёмными линиями свежей пашни, третьи – с буроватой прошлогодней стернёй. Несколько сооружений по обеим сторонам шоссе и перекрывающие проезд шлагбаумы казались совершенно нелепыми в окружении этого сонного сельского пейзажа.

Пограничники на ближнем к бродяге КПП носили тёмно-синюю форму и выкрашенные в тот же цвет национальные шапочки южан. Несмотря на бронежилеты, пристёгнутые у поясов каски и висящие на ремнях автоматы, казалось, будто люди расценивают свою работу здесь скорее как формальность. Машины подъезжали, у водителей проверяли документы, иногда просили открыть багажник или показать салон. Коренастый коротколапый пёс, пушистый, как Маска, с расцветкой немецкой овчарки и усами шнауцера, внимательно обнюхивал каждый автомобиль.

Лохматый страж первым заметил чужака и подал сигнал коротким лаем. Пограничник, державший собаку на поводке, настороженно оглянулся, но, увидев Рыжего, расслабился. Коротколапый, кажется, и сам потерял интерес к пришельцу сразу после того, как предупредил о нём людей. Бродяга потоптался на месте, не решаясь приблизиться, и совсем было собрался обойти контрольно-пропускной пункт стороной, но заметил, что вдоль дренажных канав, разделяющих поля, проложены спирали колючей проволоки. Граница всё-таки была настоящей, пусть даже дежурившие по обе стороны от неё бойцы явно не рассматривали друг друга как возможных противников.

Рыжий осторожно направился по обочине к посту. Машины продолжали останавливаться и отъезжать. Кинолог перехватил поводок Коротколапого и что-то велел псу; тот сел, спокойно разглядывая приближающегося чужака. Несколько бойцов, не занятых проверкой документов и досмотрами, тоже с интересом смотрели на упорно шагающего в их сторону бродягу.

– Смотри-ка, какой смелый нарушитель, – заметил кто-то, и люди рассмеялись. Водитель остановленной на КПП машины высунулся в боковое окно, чтобы получше разглядеть Рыжего.

– Определённо собрался на другую сторону.

– Эй, лохматый! Приготовь документы. Везёшь с собой что-нибудь?

Снова послышался смех. Из постройки справа появился офицер, строго оглядел подчинённых:

– Чего ржёте?

– Капитан, посмотрите.

Офицер повернулся в указанную сторону и заметил Рыжего.

– Идёт и не боится!

– Может, он бешеный? – предположил один из бойцов.

– Чего сразу бешеный?

– Смотрите, чтобы он к Лису не подходил, – предостерёг коллег кинолог.

– Да он и не собирается.

– Похоже, этот пёс точно знает, что ему надо на ту сторону.

– Лучше смотрите внимательнее, – вдруг посуровел капитан. – У него там ничего к ошейнику не привязано? С северных станется устроить какую-нибудь пакость с дистанционной миной.

Смех разом смолк, кое-кто поудобнее передвинул на ремнях автоматы. Стоявший ближе других к Рыжему боец, прищурившись, вглядывался в косматую шерсть.

– Ошейник вижу, – наконец, доложил он. – Но если там что и привязано, то крохотное.

– Может, лучше… – начал было другой, поднимая автомат и вопросительно глядя на офицера. – От греха подальше.

Капитан задумался, потом покачал головой.

– Незачем зря панику наводить. Точно ничего нет? – обратился он к тому пограничнику, что говорил про ошейник.

– Я ничего не вижу.

– В ошейник можно, к примеру, бриллианты зашить, – заметил кто-то, но тут же послышались сдавленные смешки.

– Ну да. Именно бриллиантов соседям и недостаёт.

– Вот дураки-то у них на дальнем юге – бензин контрабандой гонят. Бриллианты надо! Озолотились бы!

– Ладно, хватит, – оборвал шутников офицер.

– Капитан, ведь всё-таки бродячий, санитарным контролем тут и не пахнет, – заметил один из бойцов, тоже положивший при приближении пса ладонь на автомат.

– Он всё равно пролезет где-нибудь под проволокой, – возразил кинолог. Его Лис продолжал с достоинством восседать рядом, поглядывая на Рыжего.

– Застрелим – придётся ещё и закапывать.

– Кто будет стрелять, тот пусть и роет яму.

– Я не буду. Я в живодёры не нанимался!

– Хватит, я сказал! – капитан махнул рукой и направился к зданию. – Пусть идёт, если так приспичило. И пусть соседи сами с ним разбираются.

Бродяга под взглядами пограничников и водителей двух остановившихся на КПП машин медленно прошёл по обочине, миновал постройки и неспешно зашагал дальше уже по другую сторону от шлагбаумов. Сам того не зная, Рыжий навсегда покидал новую страну, столицей которой стал разорённый войной Брод, и возвращался в старую, перекроенную политиками и дипломатами, но всё ещё существующую.

Где-то там, далеко на востоке, располагался Ключ, в котором он провёл пару месяцев перед переездом. И Исток, в котором Рыжий прожил полгода у Стефана. И Дуга, где в квартире Елены он поправлялся после своего первого боя на мосту. Где-то там, как верил пёс, ехала сейчас по дороге маленькая жёлтая машина, а в ней – Хозяйка.

Рыжий пересёк нейтральную полосу и приблизился к пограничному посту на противоположной стороне. Форма у бойцов здесь была немного другая, и помогала им в работе поджарая, похожая на добермана самка. Правда, при ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что хотя окрас, форма ушей и морды в точности соответствовали породе, шерсть у собаки была заметно длиннее, чем у настоящих доберманов, лапы массивнее, а свой хвост она, похоже, унаследовала от какой-нибудь прабабушки-лайки.

В отличие от Лиса, самка не стала облаивать пришельца, но замерла, словно почуявший дичь охотничий пёс. Женщина, державшая собаку на поводке, погладила лобастую голову:

– Спокойно, Крис.

– Шутники, мать их за ногу, – проворчал стоявший рядом боец. – Тоже мне, пустили «нелегала».

– Как целеустремлённо шагает, – отозвался третий, дежуривший у входа в самое большое здание.

Ещё один пограничник молча прошёл внутрь, и через минуту в дверях появился рослый мужчина в сдвинутом набок берете, с тяжёлым, тщательно выбритым подбородком. Он повернул голову в сторону нейтральной полосы и, высмотрев понемногу приближающегося Рыжего, коротко хмыкнул.

– Пристрелить его? – спросил кто-то.

– Я тебе пристрелю! Чего ради?

– Так ведь… – растерялся боец. – Говорят, на той стороне на диких собак стали облавы устраивать.

– И что? Это их забота. А на нашей стороне никаких облав нет. Пёс на кого-то нападает?

– Нет…

– Проявляет агрессию?

– Нет, но…

– Вот и пусть себе топает. Какое тебе до него дело?

Бродяга оказался уже метрах в пятидесяти, принюхался и с интересом оглядел Крис, встретившись взглядом с её умными карими глазами. Потом осторожно двинулся вперёд, мимо женщины-кинолога и продолжавшей следить за пришельцем собаки, мимо пограничников в зелёных беретах, остановившихся на КПП машин, шлагбаумов. Рыжий шёл спокойно, и казалось, что он вообще больше не видит ничего вокруг, кроме асфальтовой полосы дороги среди полей – такой, какой она была на этом самом месте пять лет тому назад.

* * *

Перевод застопорился, так что к тому моменту, когда Елена продала свой ветеринарный кабинет и выехала из арендованной квартиры, Антон всё ещё оставался на работе в столице. Он забрал женщину из Дуги в конце апреля, и оба они впервые столкнулись с тем, как реагирует Рыжий на автомобиль при длительных поездках. Путешествие до Ключа вдвое растянулось по времени, однако хозяев пса это не сильно обеспокоило.

Весна, ранняя и тёплая, успела не только выгнать молодую зелень, но и обильно украсить сады бело-розовой пеной цветов. Антон, не имея возможности гнать побыстрее, выбрал вместо шоссе на Ключ просёлочные дороги, и они потихоньку катили среди маленьких сонных деревенек, периодически делая остановки, чтобы Рыжий мог подышать воздухом и размять лапы.

Пёс с интересом принюхивался к запахам, напоминавшим о детстве, присушивался к гулу пчёл и шмелей, блеянью овец, задиристым крикам петухов. В одной из деревень, пока хозяева покупали у приветливой крестьянки домашний хлеб, сыр и копчёную грудинку, Рыжий почувствовал себя настолько бодрым, что едва не забрался в птичник, чтобы поближе познакомиться с его обитателями.

– Свадебное путешествие, – рассмеялась Елена, наблюдая, как Антон, не повышая голоса, но строго, чётко проговаривая каждое слово, отчитывает понурившегося пса за недостойное поведение. – Двое в машине, не считая собаки.

На пальце женщины красовалось кольцо, а в паспорте имелся официальный штамп и запись о регистрации брака, сделанная в муниципальном управлении Дуги. Елену всё ещё беспокоила возможная реакция родных на её союз с мужчиной, про которого те даже не знали, однако непоколебимая уверенность Антона в том, что всё будет хорошо, неизменно поддерживала женщину. В конце концов, двадцать семь – вполне себе солидный возраст, две её сестры и почти все кузины давным-давно повыскакивали замуж и нянчили детей. И не мама ли сетовала, что дочь слишком умная, слишком увлечена – сперва учёбой, затем своей работой – вместо того, чтобы устраивать личную жизнь.

Правда, Елена волновалась и из-за того, как отнесутся к их росписи родители Антона. По словам мужа, его родня вполне доброжелательно смотрела на смешанные браки, однако два-три года назад так могли заявить о себе три четверти всех жителей страны. Теперь же людей словно подменили, в прежде спокойных и добродушных соседях не пойми откуда пробудился не просто местечковый патриотизм, но настоящий фанатизм. Названия других регионов превращались в ругательства, противоборствующие партии в парламенте только подливали масла в огонь, публично твердя о сотрудничестве и доверии, и втихаря натравливая своих сторонников на тех, кто думал «неправильно», или попросту родился в «неподходящем» месте.

В Ключ они приехали уже под вечер. Антон снимал квартиру в Старом Городе, к югу от реки. Машина остановилась перед домом, построенным в начале столетия, и Елена невольно зажмурилась от бьющего почти прямо в глаза света: солнце закатывалось за крепостной холм, а его лучи насквозь пронизывали аккуратную сетку улиц, вспыхивали в стёклах окон, играли в листве вековых каштанов.

– Пекарня – на углу, бакалея – чуть дальше по улице, мясная лавка – вниз, а вон там, за поворотом, возле церкви, есть замечательная кондитерская, – делился Антон, вытаскивая из багажника вещи. Рыжий, немного оробевший от обилия пешеходов и автомобилей, жался к ногам женщины. Мимо, позвякивая, прокатил трамвай, и пёс, вздрогнув, проводил странную машину настороженным взглядом.

Елена отчасти разделяла эту неловкость и неуверенность: её семья жила недалеко от Брода в маленькой деревне, учиться на ветеринара женщине довелось в небольшом городке по-соседству, а самым крупным городом, который она видела в своей жизни, до сих пор являлся Исток. Ключ же втрое превосходил по площади и населению своего стоящего выше по той же реке соседа, вдобавок это была столица, средоточие жизни всей страны, а потому – всех хороших и всех плохих проявлений этой самой жизни.

Хорошие Елена видела в том же ритме, пусть чуть быстрее и суетливее, но в целом вполне привычном. Старики сидели за столиками кафе, потягивали кофе – иногда к чашкам добавлялась рюмочка чего-нибудь покрепче – курили, читали газеты, играли в домино. Мамочки катили коляски, из пекарен тянуло запахом свежего хлеба, из мясных лавок – поджаренного на решётке мяса. Торопились на занятия студенты и школьники, по утрам и вечерам трамваи заполняли спешащие на работу и с работы люди.

Обратную сторону Ключа женщина увидела ещё из окна автомобиля. На многих стенах красовались свежие граффити с перечёркнутыми региональными флагами и соответствующими призывами. Кучки молодёжи нагловато поглядывали на прохожих, потягивали пиво – демонстративно расколачивая об стены ближайших домов пустые бутылки – и готовы были агрессивно сорваться на любого, кто сделает им замечание или просто косо посмотрит в их сторону. Антон, хоть и заверявший, что в столице бурление мнений ощущается куда меньше, при выезде из Дуги положил в сумочку жены газовый баллончик и попросил, чтобы она всегда носила это средство защиты с собой.

– Мало ли что.

«Мало ли что» плохо характеризовало происходившее расшатывание обстановки в стране. За внешним благоденствием и успешной – как дружно заверяли народ телевидение, газеты и радио – работой избранного в декабре парламента шла лихорадочная подготовка к тому, о чём никто не желал говорить вслух. Чего официально не признавал ни один политик, но что наверняка знал каждый житель, причём с той непоколебимой уверенностью, с какой знают, что за днём придёт ночь.

Страна готовилась драться.

Само слово «война» ещё не прозвучало. Даже наиболее яростные сторонники разнообразных точек зрения подразумевали скорее необходимость жёстко отстаивать свою позицию. Больше автономии для регионов, больше независимости от центральной власти, больше значимости для местных традиций и обычаев. Полиция пока ещё одинаково бесстрастно разгоняла тех, кто появлялся на улицах с какими-нибудь радикальными лозунгами – но беда была в том, что постепенно лозунгов становилось всё больше, а надежда на возможность договориться – всё призрачнее.

Впрочем, для Рыжего куда более значимой переменой стала жизнь разом с Хозяином и Хозяйкой. Теперь не приходилось ждать выходных, каждое утро и каждый вечер они с Антоном – а зачастую и втроём – отправлялись в парк у старой крепости, где по аллеям прогуливались другие собачники со своими питомцами. Рыжего вскоре запомнили и с улыбкой встречали продавцы всех ближайших магазинов, куда пёс сопровождал Елену. С такой охраной женщина чувствовала себя куда увереннее и спокойнее, тем более что к лету Рыжий превратился в крепкого рослого кобеля, куда крупнее ретриверов, за которых его прежде принимали.

Он привык к трамваям и с показным спокойствием провожал взглядом грохочущие и позвякивающие вагончики, которые прокатывались по улице перед их домом или спускались под горку мимо парка. Не боялся скрипучего старенького лифта, в котором требовалось закрывать наружную и внутреннюю решётки, прежде чем запустить механизм. С интересом исследовал казематы старой крепости и знакомился с гулявшими в парке собаками.

Единственное, к чему так и не адаптировался Рыжий – это фейерверки. Боязнь салютов обнаружилась у пса в конце июня, когда один из государственных праздников сопровождался не только официальным салютом, но и многочисленными запусками ракет и взрывами петард прямо на улицах. Рыжий, до того равнодушный к грозе с раскатами грома, всевозможным хлопкам, ударам, лязганью и стуку, пришёл в ужас от треска фейерверков. По счастью, происшествие случилось дома, и вплоть до глубокой ночи, когда утихли последние залпы, пёс сжимался в комок на диване между поглаживавшими и успокаивавшими его хозяевами.

Наконец, в первых числах августа все формальности оказались улажены, вещи погружены в машину, ключи от квартиры возвращены домовладельцу. Автомобиль выбрался из лабиринта улиц, взял курс на запад и неспешно покатил в сторону Брода.