Запах Рыжий почувствовал ещё издали, и запах этот псу совсем не понравился. Он остановился, принюхался. Дорога впереди шла между рядами нагнувшихся друг к другу деревьев, а затем спускалась вниз по склону, так что бродяга видел только светлую арку там, где лесной коридор заканчивался. Рыжий скривил морду и чихнул. Из зелёного, покрытого молодой листвой тоннеля, отчётливо несло горелой нефтью.

Однако выбирать не приходилось: пёс шёл туда, куда вела его дорога, а дорога сейчас вела к пожарищу. Бродяга затрусил по обочине, время от времени оглядываясь и прислушиваясь. Наконец, деревья чуть отступили, и Рыжий оказался перед просторной луговиной, на которую с шоссе сворачивала ещё одна асфальтовая лента.

Ветви за его спиной, обращённые к этой луговине, торчали в небо голыми мёртвыми пальцами; чуть дальше возвышался ряд одинаковых, круглых, до черноты обгоревших сооружений, похожих на пеньки гигантского леса. Нефтехранилище, видимо, горело очень интенсивно: асфальт на съезде растрескался, а возле самых резервуаров рассыпался на отдельные куски, между которыми пробивались пучки сухой прошлогодней травы и зелёные побеги новых стеблей. У разрушенного строения, когда-то служившего пунктом пропуска, из-под стены успел вылезти настырный кустарник.

Нефтехранилище прежде опоясывал сетчатый забор, но теперь секции его почти все лежали на земле, ржавея под дождями и снегом, понемногу врастая в почву. Рыжий обошёл пепелище по кругу и увидел с противоположной стороны остовы двух выгоревших пожарных машин. Странное пятно черноты и запустения посреди зеленеющей луговины выглядело чужеродным, лишним. Ветер трепал обрывки выцветшей ленты на воротных столбах – запрет на въезд – но ни один автомобиль и не пытался свернуть с дороги и проехать к пожарищу.

Рыжий снова остановился и принюхался. Было что-то ещё. Под жирным, резковатым запахом сгоревших нефтепродуктов угадывался другой, но пёс никак не мог вспомнить, где он его прежде встречал. Именно этот аромат насторожил и обеспокоил бродягу больше всего, потому что прочно ассоциировался со смертельной опасностью. Рыжий напоследок покружил немного возле нефтехранилища, потом заспешил дальше.

Снова в попадавшихся по пути посёлках его встречали целые, без следов увечий на стенах, домики; снова дорога петляла по невысоким горам и пологим холмам, не зная никаких блокпостов и траншей. Но грязно-ржавый пёс опять начал тревожно оглядываться и нерешительно останавливаться, словно шёл в полосе боевых действий.

Разгадка обнаружилась спустя пару дней, когда Рыжий оказался у большой реки, с шумом катившей свои воды на юг. Что-то не так было с переброшенным через неё мостом: у переправы скопилась очередь из автомобилей, которую понемногу пропускали на другой берег дежурившие тут же полицейские. С противоположной стороны, под надзором второго патруля, выстроилась точно такая же терпеливая очередь.

Пёс свернул в сторону и метрах в пятидесяти от обочины обнаружил край огромной ямы, вроде тех, что появляются при выработке песчаных карьеров. Бродяга спустился до самого дна по осыпающемуся склону и хотел уже напиться из лужи скопившейся здесь дождевой воды, когда вновь почувствовал тот же запах, говорящий о смертельной опасности.

Рыжий заворчал, подался назад и торопливо начал выкарабкиваться из ямы по противоположному склону. Теперь он вспомнил, что это. В первый месяц войны, когда ещё не успело догореть ласковое, но уже никому не нужное лето, потерявший хозяев пёс пытался выбраться из Брода. Он несколько дней крался по улицам, временами натыкаясь на трупы убитых снайперами людей – в основном в гражданской одежде, безо всякого оружия – или отсиживался в случайных укрытиях.

Рыжий видел, как более голодные и отчаявшиеся сородичи живятся на неубранных телах, но сам он ещё помнил жизнь бок о бок с человеком, и строгий, но спокойный голос: «Нельзя». Нельзя кусать людей, если только Хозяин не даст прямой приказ. Поэтому бродяга ограничивался лишь тем немногим, что удавалось найти. Заплесневелый огрызок хлеба, вытащенный из щели под стеной дома. Консервы из вспухшей банки, оставленной каким-то ополченцем – вонючие и несъедобные для человека, но немного утолившие собачий голод.

Лакомством, случайно добытым во время этого перехода, оказался крохотный кусочек жира, завёрнутый в промаслившуюся бумагу. Его Рыжий подобрал возле тела молодой женщины, на повороте к набережной. Она пыталась перебежать дорогу ранним утром, пока не поднялось солнце, но снайпер всё равно засёк цель и спустил курок. Женщина лежала на спине, раскинув руки и чуть подогнув под себя ноги, и пёс издали даже принял её за Хозяйку: у убитой оказались точно такие же каштановые волосы, сейчас разметавшиеся по булыжникам мостовой.

Нос вскоре подсказал, что бродяга ошибся. Под правой рукой у женщины так и осталась тощая сетка с несколькими бумажными свёртками и разбившейся молочной бутылкой. Брусочек жира торчал между разорванными стеклянным осколком ячейками сетки, и Рыжий, покружив немного, рискнул подойти ближе к телу. Ему понадобилось несколько минут, чтобы, прижимая уши и жмурясь от страха, расшатать и вытащить вожделенный свёрток. Псу повезло: в те дни снайперы охотились на людей, а не собак. Подхватив свою добычу, бродяга скрылся в подворотне.

Рыжему везло и дальше, потому что он всё-таки добрался до окраины, поднимаясь всё выше и выше, к господствующим над городом холмам, а когда последние дома остались позади – дальше, по лесистому склону, прочь от Брода. Но лес оказался большим, пёс прежде никогда не бывал здесь, к тому же то и дело ему приходилось натыкаться на солдат, занявших позиции или спешно оборудующих новые. Бродяга уходил всё глубже в чащу, подальше от людей, которых опасался.

Через пару дней именно в этом лесу он попал под миномётный обстрел, убивший волка, а ещё через день вышел к позиции ПВО, устроенной на небольшой полянке почти у вершины хребта. Рыжий устал и изголодался, солдат тут было куда меньше, чем в виденных им ранее траншеях, и пёс, просительно поскуливая, пополз к артиллеристам. Выстрела не последовало, окрика тоже. Один из бойцов – молодой улыбчивый парень – пошарил в карманах и бросил Рыжему сухарь. Бродяга с жадностью проглотил угощение и остался.

С неделю он жил на позиции, кормясь от солдат и не зная, куда двигаться дальше. Пёс неплохо знал свою улицу в восточной части Брода и окрестные кварталы, по которым часто гулял с Хозяином и Хозяйкой после переезда. Он успел немного изучить и западную сторону города, пока прятался там в первые дни войны. Однако этот незнакомый лес окончательно запутал Рыжего, и он никак не решался продолжить путь, оставив позади казавшуюся такой спокойной и надёжной позицию артиллеристов.

Правда, орудие – в основном по ночам – нередко стреляло, тяжело ухая и лязгая металлом. Тогда пёс убегал подальше в чащу, возвращаясь только после прекращения огня. Но и с этими временными неудобствами он готов был мириться, а солдаты радовались появлению в их компании смышлёного зверя и с удовольствием подкармливали его из своих пайков.

Всё изменилось однажды ночью. Орудие снова открыло огонь и Рыжий умчался поглубже в лес, пережидая канонаду. Прошло с четверть часа уже почти привычного боя, как вдруг земля зашаталась под его ногами; вдали на оставленной полянке вспух огненный столб, а спустя несколько секунд на лес обрушился град каменных осколков и земли, кусочков раскаленного металла и того, что совсем недавно было человеческими телами.

Взвыв от ужаса, пёс упал ничком и, дрожа, пролежал так до самого рассвета. Земля ещё несколько раз вздрагивала и гудела в ту ночь, будто из самых глубоких недр пыталось вырваться, пробивая себе дорогу наверх, какое-то разъярённое чудище. Но страшный дождь смерти уже не повторялся, и когда рассвет высветлил деревья, пёс рискнул вернуться на позицию ПВО.

Ни орудия, ни артиллеристов, ни их палаток и ящиков с боеприпасами уже не было. Вместо всего этого зияла глубокая воронка – яма глубиной в несколько метров и диаметром куда шире прежней полянки. Такая, как та, из которой бродячий пёс выбрался сейчас на речном берегу – и пахла она точно так же: едкой химической дрянью, способной, казалось, опрокидывать горы.

В тот раз Рыжий повернул обратно вниз по склону и возвратился в город, предпочтя знакомые страхи незнакомым. Теперь же пёс замер каменным изваянием, всматриваясь в мост. Затор на въезде с обоих концов был вызван тем, что длинный пролёт в середине переправы отсутствовал, сметённый авиаударом. Вместо обвалившейся секции навели временный настил, по которому осторожно пробирались туда-сюда автомобили.

Бродяга посмотрел влево: там, чуть выше по реке, с берега на берег тянулся ещё один мост, из чёрных железных балок. Он тоже попал под бомбёжку, и три центральные секции оказались перекрученными и вывернутыми, будто их выжимали, как свежевыстиранное бельё. Но эта ломаная чёрная линия тянулась с берега на берег непрерывной чертой – недоступная для автомобилей и, скорее всего, для пешеходов, зато вполне подходящая для собачьих лап.

Рыжий пробежал вдоль реки, поднялся по железнодорожной насыпи и начал осторожно пробираться по разрушенному мосту на другую сторону.

* * *

Дуга нежилась под мартовским солнышком, быстро доедавшим последние остатки снега на полях и в рощах, окружавших городок. Прогулки Антона, Елены и Рыжего становились всё дольше и дальше. Они втроём уже как-то раз побывали на лодочной станции, и её хозяин с интересом рассматривал молодого медно-золотистого пса, резво бегающего вокруг беседующих людей.

Вот уже два месяца Антон, приезжая на выходные, вместо того, чтобы заселиться в небольшой отель, шёл прямиком в маленькую квартирку под двадцать седьмым номером, над цветочным магазином. Здесь его ждали у кровати домашние тапки, которые, виляя хвостом, приносил встречающий Хозяина Рыжий. Здесь в ванной в стаканчике теперь стояли не одна, а две зубные щётки, и рядом с баночками разной косметики нашлось место для мужского станка и крема для бритья – хотя Елена заявляла, что щетина Антона вовсе не портит. Здесь часть одной из полок на стене заняли привезённые им из Ключа книги, а в комоде в спальне лежало кое-что из одежды.

– Что случилось?

Антон вздрогнул. Прежде рассеянный взгляд мужчины снова стал осмысленным, и гидроинженер вдруг сообразил, что не помнит ни слова из того, что рассказывала ему Елена в течение последних пяти или десяти минут.

– Прости.

– Не стоит. Лучше скажи, что случилось? Я думала, у тебя просто выдалась тяжёлая неделя, но, похоже, всё сложнее?

Мужчина, опустив с кресла руку, задумчиво почёсывал дремавшего рядом пса за ушами.

– Меня переводят.

– Повышение? – она радостно подалась вперёд. – Поздравляю!

– Спасибо, – во взгляде Антона вместо радости читалась какая-то неуверенность. – Только есть нюанс.

– Какой?

– Придётся уехать из Ключа.

Рыжий приподнял морду с лап, словно тоже прислушивался.

– Причём надолго. При самом удачном раскладе года три-четыре, а то и все пять. Но если отказаться – второго такого шанса уже может не представиться. Даже скорее всего. В компании не любят «разборчивых».

– Так и не отказывайся, – решительно заявила Елена. – Куда ты едешь?

– Мне предложили на выбор два места. Либо на юг, в Траву, либо на север, в Брод.

Женщина чуть откинулась в кресле, прикусила нижнюю губу. Она не водила машину, но прекрасно знала, что в обоих случаях дорога до Дуги займет у Антона часов десять. Вместо выезда в пятницу вечером, сразу после работы, ему придётся или ехать в ночь, или отправляться рано утром в субботу, срываясь обратно в воскресенье сразу после обеда. Выходные, которые они уже привыкли проводить вместе, в таком случае превращались в неполные сутки с единственной ночью, а не тремя, как было до сих пор.

– В Траве, наверное, хорошо. Говорят, там даже почти не бывает снега.

– В долинах, – согласно кивнул Антон. – Выше, в горах, всё как у нас. Недалеко от города даже есть горнолыжный курорт.

– Ты ведь вроде бы никогда не любил лыжи.

– А я не о себе.

Елена искоса взглянула на мужчину, который теперь сосредоточился на псе. Рыжий завалился на бок, приподняв левую переднюю лапу и требуя, чтобы ему почесали грудь. Не дождавшись ответа, Антон всё-таки поднял на неё глаза.

– Но лыжи есть и в Броде. Мне подумалось – ты же с севера. Это будет куда ближе к твоим родным. Если только ты захочешь поехать со мной.

Женщина теребила нитку, выбившуюся из края старого свитера.

– У нас другой уклад. Строже. Встречаться – это одно, но жить с мужчиной вне брака… Родные меня не поймут. Это здесь, или в Ключе, или в Истоке, такие вещи никого не заботят и никого не касаются. Но в Броде традиции управляют жизнью точно так же, как сто лет назад, и там всё будет иначе, – она страдальчески посмотрела на мужчину. – В качестве кого я поеду туда с тобой?

Гидроинженер улыбнулся, сунул руку в карман мягких брюк и Елена вздрогнула, увидев на раскрытой ладони маленькую бархатную коробочку. Мужчина откинул крышку и вытащил золотое кольцо. Поднялся из кресла и, церемонно опустившись на одно колено, протянул руку к женщине:

– В качестве жены. Я прошу тебя выйти за меня.

Она вцепилась в подлокотники своего кресла, со страхом глядя на кольцо, будто оно могло укусить.

– Антон, я не могу. Тем более сейчас! Посмотри, что происходит вокруг. На нас станут коситься, шептаться за спиной. А твоё повышение? Вдруг руководство компании тоже не одобряет такие смешанные браки? Я слышала, уже были случаи увольнения из-за мужа или жены. И родители…

– Родители могут иметь собственное мнение, – голос Антона стал немного жёстче. – Я уважаю твоих, даже не будучи с ними знаком, и своих, разумеется, тоже. Но наша жизнь – только наше дело. Кстати, в их времена такие браки очень даже одобрялись и поощрялись, и мне казалось, что уж старшее-то поколение должно проще относиться к тому, откуда происходит новая родня.

– Если бы! – Елена вжалась в спинку кресла и поёжилась.

– А даже и не одобрят – всё равно. Мы создадим свою семью.

– Ты хочешь уехать в Брод, взяв в жёны северянку и не получив на то согласия её родных? Вот сейчас? Когда за южную шапочку где-нибудь по ту сторону перевалов человека запросто могут убить, а по эту полиция разгоняет демонстрантов, кричащих: «Северяне – домой!»? Сумасшедший…

– Именно так. Но если северянка предпочитает отправиться ещё дальше на юг – значит, поедем в Траву. Там мы будем одинаково далеко от всякой родни и…

– …и там на нас обоих будут одинаково коситься как на чужаков, – с нервным смешком закончила Елена. – Заезжий инженер из столицы и северянка-ветеринар. Образованные! Возомнили! Пограничье ведь тоже считает себя особым регионом, а тут заявимся мы, та ещё парочка.

– Наплевать. На лбу не написано, кто откуда родом. А всё прочее – перемелется, – Антон окинул взглядом квартиру, продолжая стоять на одном колене и держать в пальцах кольцо. – Я верю, что человека нужно судить по его поступкам и характеру, а не ярлыкам, которые навешивают другие.

– Идеалист, – покачала головой женщина. – Из тех, кто с тобой согласится, многие уже за границей.

– Я бы тоже предложил уехать, но жаль терять годы, потраченные на карьеру. В конце концов, всё не настолько плохо, чтобы в панике бежать. А переезд в Брод или Траву… Я понимаю, здесь, – он обвёл свободной рукой гостиную, – всё привычно и уже налажено, а там придётся начинать в каком-то смысле с нуля. Но ведь хорошие ветеринары везде нужны. И потом, мы обязательно вернёмся – у меня неплохие шансы дорасти до следующей ступени, а тогда дорога только в Ключ. В общем, если тебе нужно как следует подумать, – кольцо чуть дрогнуло в мужских пальцах.

– Не нужно, – она протянула руку, позволяя надеть его. – Где у тебя лучше перспективы для карьеры – в Траве или Броде?

– В Броде.

– Значит, едем в Брод.