Несколько дней кряду Рыжий держал путь на восток, жмурясь от ярких лучей восходящего солнца, когда оно, поднявшись над верхушками деревьев, заливало светом дорогу. Шоссе временами петляло, но почти не отклонялось от нужного псу направления. Бродяга миновал несколько деревень – совсем небольших, вытянувшихся вдоль дороги и ничем не примечательных. Люди в них занимались своими повседневными делами, на бездомного пса никто не обращал внимания.

Вместе с тем никто больше его и не подкармливал. Похоже, полоса везения закончилась для Рыжего встречей с одноглазым поваром, но бродягу это не беспокоило. Чем дальше на юг и восток уходил пёс, тем меньше следов войны попадалось ему на пути. На третий или четвёртый день ни одна из стен уже не несла на себе следов пуль или осколков, ещё раньше пропали остатки старых блокпостов – бетонные блоки и сдвинутые на обочину обломки заграждений с обрывками колючей проволоки.

Правда, и здесь, в не затронутых войной районах, жили небогато, однако, по крайней мере, не голодали. Пусть грузовички, катившие в ту или другую сторону, были старыми, заляпанными грязью, с облупившейся краской – но они везли овощи и фрукты, скот и птицу. На полях, с высоты напоминавших лоскутное одеяло, трудолюбиво ползали трактора, лесовозы теперь попадались несколько реже, зато машины, гружёные свежерасполенными досками, брусом и другими стройматериалами – чаще.

Впрочем, в некоторых местах Рыжий всё-таки начинал по привычке принюхиваться и присматриваться, тщательно выбирая, куда наступить, и порой подолгу изучая какую-нибудь подозрительную кочку. Больше всего бродяге не нравились пологие лесные овраги и низины, выходящие к ручьям. Такие элементы пейзажа он старался обойти стороной, а иногда с риском быть сбитым машиной выбегал в центр шоссе и километр-другой трусил по истёршейся двойной разделительной полосе.

Ведь именно в похожем овражке, на берегу мирно журчащего мелкого ручейка, сгинула Маска.

В стае Циркача вообще было немного самок, и из них только о двух-трёх, помимо чёрно-белой пушистой собаки, кобели проявляли особую заботу. Нет, у Рыжего не взыграл отцовский инстинкт, вообще чуждый его племени, но он чувствовал необходимость охранять именно этот клочок лежбища, а заодно и молодняк, обитавший на нём. Однако едва ли бродяга мог представить, что угроза придёт вовсе не извне.

Четыре маленьких тельца, распластанные на земле, уже не подавали признаков жизни, и пёс налетел на Черноглазого сходу, не тратя времени на ритуальное рычание и демонстрацию намерений. Однако если в прошлый раз стая лишь наблюдала за их боем из-за Маски, то теперь сразу несколько кобелей, принявших Черноглазого как нового вожака, кинулись в драку. Рыжего рвали со всех сторон, он сторицей возвращал укусы, но было ясно, что жизнь грязно-ржавого пса вот-вот подойдёт к концу.

И в этот миг появился Циркач, а с ним ещё несколько собак. Стая сцепилась, прежняя иерархия и подчинение исчезли без следа. Кое-кто из самых трусливых уже удирал прочь, предоставив лежбище его судьбе; несколько тел бились в агонии. Один из кобелей, участвовавших в расправе над щенками, попытался сдаться, но обозлённые матери, включившиеся в драку, прикончили его на месте.

Черноглазый, отбиваясь теперь разом от Рыжего и Маски, отступал. Откуда-то сбоку вылетел Циркач, ударом плеча опрокинул соперника и псы покатились, рыча и норовя вцепиться друг другу в глотку. Среди летящих в воздух комьев грязи, всеобщего лая, скулёжа и ворчания, никто и не заметил появление людей. Только когда загремели выстрелы, сражение стало распадаться на отдельные стычки, и бродячие собаки кинулись во все стороны, ища спасения.

На этот раз людей оказалось слишком много. Они двигались цепью, автоматы трещали не смолкая, опустошая рожок за рожком. Пули рикошетили от каменных стен, прошивали прогнившие доски и ржавое железо. Лежбище занимало старую лесопилку, оборудование с которой вывезли ещё лет за семь до войны, и теперь ветхие постройки рушились под натиском ломившихся через них собачьих тел.

Циркач, по-щенячьи взвизгнув, выпустил Черноглазого и заковылял в сторону, но лапы его как-то неловко загребли на ходу, подвернулись, и пёс вытянулся на земле. Черноглазый попытался было полоснуть вожака напоследок, но дорогу ему заступила Маска. Кобель отшвырнул самку – и тут же перед ним вырос Рыжий. Бродяга двигался теперь заметно медленнее, шкуру его в нескольких местах покрывали пятна крови, своей и чужой; глубокие кровоточащие следы когтей остались и на морде, а один глаз наполовину закрылся. Черноглазый не желал больше сражаться: он слышал выстрелы, слышал свист и чирканье о камни пуль, и жаждал поскорее оказаться подальше от лесопилки.

Рыжий сшиб его с ног, последним усилием подмял под себя и вцепился в горло. Вечный бунтарь ещё попытался напоследок вскинуть к небу лапы, чтобы в очередной раз избежать самого страшного, но бродяга стиснул челюсти и не разжимал их до тех пор, пока грязно-белая туша под ним не перестала дёргаться. После этого он и Маска бросились в лес, навсегда покидая лежбище в числе последних оставшихся в живых.

Стаи больше не существовало.

Треск автоматных очередей всё отдалялся, собаки спешили, не обращая внимания на раны. Покрытый елями склон вёл их вниз, и метров через двести деревья расступились, открыв занятое молодой порослью пятно прежней вырубки. Рыжий и Маска пронеслись через него вихрем, слева и справа от них через невысокие ёлочки пробирались ещё несколько собак.

Первый взрыв прогремел слева и далеко позади, где-то у самого края вырубки, напомнив грязно-ржавому бродяге начало миномётного обстрела – того, что сгубил волка. Второй разрыв прозвучал впереди и справа. Не понимая, откуда грозит опасность, не разбирая дороги, они неслись вперёд, к уже различимому в вечерних сумерках ручью, журчащему по камням. Рыжий перескочил трухлявый пень, наполовину вывороченный из земли, и тут грохнуло, полыхнуло совсем рядом; воздух плотной стеной налетел на пса и сшиб с ног, сверху падали комочки земли. Маска, ещё мгновение назад бежавшая параллельно ему к ручью, исчезла без следа.

Пёс поднялся на ноги, заковылял туда, где в последний раз мелькнула чёрно-белая пушистая шубка. Выше по склону рванула ещё одна противопехотная мина, и почти сразу вслед за тем послышались человеческие голоса. Поколебавшись, Рыжий развернулся и вновь затрусил вниз, к ручью. Он уже не видел, пересёк ли водную границу кто-нибудь ещё из стаи, однако взрывы и выстрелы прекратились. Люди громко переговаривались, стоя у края вырубки и не решаясь ступить на неё, а бродяга, прошлёпав по ручью, скрылся в лесу.

* * *

Антон заказал в типографии тираж листовок с описанием найденной собаки и оплатил их расклейку по городу, но результата это не дало, поскольку в те дни откликнуться на объявление было попросту некому. Ника, получив в Лондоне перевод, отправила отцу телеграмму, и почтальон доставил её, однако, не застав Стефана дома, просто опустил в почтовый ящик. Спустя неделю Ника послала вторую, прося ещё раз позвонить им в отель, и только когда в назначенный день звонка от отца не случилось, она, забеспокоившись, начала розыски.

За всеми этими событиями подошёл декабрь с его выборами в парламент, которые не устроили ни один из регионов и ни одну из партий, включая безусловных победителей избирательной кампании. Вернувшийся домой Стефан ходил теперь медленно, тяжело опираясь на трость, а объявления, расклеенные по заказу Антона, к тому времени давным-давно исчезли под новыми листками – преимущественно с предложением легального и быстрого выезда за рубеж, помощи по трудоустройству в Европе и денег под залог драгоценностей, автомобилей, квартир или земельных участков.

Страна рушилась, и вместе с ней в пропасть летели отдельные человеческие судьбы. Однако до последнего взрыва оставался ещё целый год: выборы, пусть и неудачные, давали призрачную надежду на перемены. Границы не закрылись, и измученная беспокойством за отца Ника, получив, наконец, весточку, перед самым Новым годом вернулась в Исток, чтобы увезти Стефана в Великобританию. Дом на окраине города, где весной медно-золотистый щенок лежал, втиснув нос под калитку, отходил ростовщику. Ника обрадовала отца новостями о том, что и она, и Владимир, всё-таки сумели найти работу, только не в Лондоне, а в Глазго, и даже успели отложить кое-что – накоплений вместе с пенсией Стефана как раз хватило, чтобы покрыть проценты по долгу и купить билеты в один конец.

Тем временем в квартирке над цветочным магазином Рыжий постепенно выздоравливал и уже довольно резво ковылял в своих лубках вслед за Еленой, а когда та уходила на работу, терпеливо ждал женщину, устроившись на коврике перед телевизором. Антон появлялся в Дуге каждые выходные, и пёс ещё с раннего утра субботы начинал беспокойно кружит по комнатам, поскуливая в нетерпении и предвкушении встречи. В памяти Рыжего Стефан теперь стоял рядом со Скрипучим, там же, где Яна и Кристина, мать и братья. Это был образ чего-то тёплого и солнечного, совсем не страшного, но ушедшего.

Антон же оставался вполне реальным, он привозил игрушки и угощения, два дня напролёт с удовольствием возился с псом и, если позволяла погода, выгуливал его в окрестных сквериках. Рыжий начал свыкаться с тем, что теперь у него новые хозяева, хоть и живущие как-то странно – отдельно друг от друга.

– Думаю, недели через две лапы у Цезаря полностью заживут, – сообщила Елена во время очередной их встречи, в самый канун Нового года. – Так что после Рождества он уже будет здоров. Вопрос только, что с ним дальше делать?

– То есть как – что делать? – Антон удивлённо посмотрел на женщину.

– Ну, это ведь всё-таки не ваша собака.

– Но хозяин так и не откликнулся. Может быть, уехал, или умер. В любом случае, теперь, похоже, Цезарь – мой.

– Он вас не очень-то хорошо знает, – с сомнением заметила ветеринар. – Вы как… – она запнулась.

– Как приходящий отец, – усмехнулся мужчина. – Что правда, то правда. Что ж, нужно будет навёрстывать. Я постараюсь, приложу усилия. Может быть, есть что-то почитать на эту тему?

– У вас с работой, рыбалкой и этими поездками разве остаётся время на чтение? – подколола его Елена.

– Немного, перед сном. У меня на прикроватной тумбочке всегда какая-нибудь книга. Знаете, ещё с детства, – рассказывая, он всё больше воодушевлялся, глаза заблестели. – Это уже привычка. Правда, – гидроинженер замялся, блеск в глазах потускнел, – в последнее время я читаю меньше. Десяток страниц за раз, больше просто не получается – вырубаюсь.

– Вот-вот, а подумайте, вам же придётся утром и вечером водить его на прогулки. Играть, общаться. Конечно, не целыми днями, как вы сейчас делаете в выходные, но всё-таки это социальное животное, ему требуется внимание.

– Значит, буду гулять, играть и общаться, – Антон упрямо нахмурился. – Я его не брошу, и отдавать никому не хочу.

– Жаль, – Елена задумчиво потирала руки, следя за закипающим на плите чайником.

– Что – жаль?

– Что не хотите отдать его.

– Чужим людям? Ни за что.

– Ну почему чужим? Мне.

Мужчина растерянно оглядел кухню, будто ища какую-то подсказку. Озадачено почесал затылок.

– Вам?

– Мне. А что такого? Он ведь достаточно долго прожил тут, привык. Для собаки это будет оптимальным решением – как минимум, позволит избежать стресса. Да и вам не придётся менять привычный распорядок, приспосабливаться к такому соседу. Не подумайте! – поспешила добавить она, с тревогой наблюдая, как гость поднимается на ноги и принимается мерить шагами маленькую кухню. – Вы можете точно так же приезжать и навещать его по выходным, я буду только рада. Он ведь и к вам тоже привязался.

Антон рассеянно кивнул, думая о чём-то своём.

– Вы сказали, что будете рады? – переспросил он, избегая встречаться с женщиной взглядом.

– Что? А, ну да, конечно. Ваши прогулки ему на пользу и…

– Подождите, – тихо попросил он, и Елена тут же смолкла. – Я хотел спросить о другом. Вы – будете рады?

– Я не совсем понимаю…

Гидроинженер потёр ладони о джинсы, будто они у него вспотели. Шагнул к стулу, нервно плюхнулся на него и замер, напряжённо выпрямившись.

– Скажите – только честно! Вы терпите мои визиты лишь из-за Цезаря?

– Что-что? – в голосе женщины послышалось удивление и недовольство. – Да как вам такое в голову пришло?!

– Простите, я неправильно выразился. Вечная беда, – он криво усмехнулся, – всегда выбираю не те слова.

– Если помните, я сама предложила оставить его здесь до полного выздоровления, – теперь голос Елены звучал холодно и строго. – И позвольте заметить, что я не имею привычки улыбаться людям в лицо, а за спиной говорить о них гадости. И если я пускаю кого-то в свой дом, то делаю это искренне. И…

– Вы будете рады, если я стану навещать Цезаря… или вас?

Что-то в этом вопросе остановило разгорающееся недовольство женщины. Знакомые ямочки в уголках мужских губ пытались, но всё никак не смели сложиться в улыбку, а за высказанным вопросом явственно чувствовался другой, витавший в воздухе все эти недели, но так и не озвученный ни им, ни ею.

Елена подумала, что ответь она сейчас нечто в духе: «Но вы же будете видеть и меня» – и Антон просто встанет, попрощается и уйдёт. Навсегда. Оставив ей Цезаря и – по своему обыкновению – деньги на содержание пса. Он клал их то на полочку для ключей, то у телевизора, то на письменный стол. Всякий раз Елена натыкалась на свёрнутые в трубочку банкноты лишь после ухода гостя, всякий раз строго выговаривала ему за это при следующей встрече – но мужчина только смущённо улыбался и всё повторялось снова.

«Вы будете рады, если я стану навещать Цезаря или вас?»

Она мысленно повторила эту фразу, не замечая, что нервно сжимает прихватку. На плите начал посвистывать закипающий чайник, а Елена сидела на своём стуле и никак не решалась взглянуть на мужчину напротив. Тишина в кухне словно сгустилась, настороженная и тревожная. Вдруг за окном хлопнуло, затем ещё и ещё, разрывы пошли один за другим и небо заискрилось огнями фейерверка, отражающимися в оконном стекле.

И почти сразу в соседней комнате горестно взвыл напуганный пёс, до того мирно спавший на своём матрасике. Застучали по полу лапы, что-то со звоном разбилось. Люди вскочили со своих мест и бросились к Рыжему, который метался в гостиной, взлаивая при каждом новом хлопке. Антон сграбастал питомца в охапку, Елена принялась гладить его, торопливо говоря что-то ласковое. Пёс жмурился, вздрагивал и поскуливал, но чувство знакомых рук всё-таки немного успокоило его.

Они так и вернулись на кухню втроём, к негодующему свисту выкипающего чайника. Женщина торопливо повернула переключатель, огонь потух. Антон сидел на стуле, поглаживая лежащего у него на коленях Рыжего. Елена достала из шкафчика чашки и жестянку, заварила чай и сказала:

– Удивительно. Я и не подозревала, что он боится фейерверков.

– Это необычно?

– Нет, почему. Собаки могут бояться грозы, например. Просто он всегда так спокойно реагировал на разные громкие и резкие звуки на улице, а тут хлопки не такие уж сильные – и прямо паника.

– Теперь будем знать, – мужчина спустил с колен завозившегося пса и Рыжий улёгся на полу у его ног. Хозяйка повернулась к холодильнику, достала кувшин с молоком.

– Вы так и не ответили, – раздался голос за её спиной.

– Я не совсем понимаю ваш вопрос, – с деланной беззаботностью торопливо заговорила Елена, снова поворачиваясь к столу. – Я… Что?

Она удивлённо смотрела, как широкая улыбка расплывается по лицу Антона. Растерянно перевела взгляд на кувшин в своей руке, затем – на чашку мужчины, в которой тёмный, крепко заваренный чай уже смешивался с белым молоком.

– Что? Ты же всегда пьёшь с молоком и без сахара…

– А ты – с сахаром. Два кусочка, – заметил он, потянувшись к сахарнице.