Бродяга вернулся к павильонам под вечер и снова увидел на газоне позади них маленькую стаю. Человек, продававший хлеб с колбасками, оставил плиту и курил, разговаривая со своим соседом, торгующим разной мелочью. Мимо прошли две девушки, что-то сказали, повар ответил и все четверо рассмеялись.

– У нас – только лучшие! – донеслось до пса.

Девушки, продолжая посмеиваться и оглядываться на мужчин, удалились. Повар распрощался с соседом, и пока тот опускал грохочущую ставню, закрывая витрину, мужчина заглянул за свой павильон. Дремавшая стая немедленно ожила, зашевелилась и чинно выстроилась в рядок перед мужчиной.

Усмехаясь и что-то бормоча, тот перегнулся через прилавок, вытащил небольшое ведёрко с сырыми колбасками и подошёл к собакам. Первым угощение получил вожак: грязно-белый пёс с двухцветными глазами чинно протянул человеку лапу, заслужил одобрительный кивок и проглотил брошенную ему колбаску. Затем наступил черёд следующей собаки, потом третьей, четвёртой.

В памяти Рыжего что-то смутно всколыхнулось. Он уже видел это раньше, недолго, случайно. Бродяга сделал несколько шажков к павильону. Стая настороженно замерла, разглядывая чужака. Обернулся и повар.

– О, так у вас пополнение? – мужчина говорил низким сиплым голосом. – Ну-ка, проверим, что ты умеешь. Лапу!

Левый глаз его закрывала широкая чёрная лента, из-под которой кое-где по краям выступала будто пережёванная, скукожившаяся кожа. На левой руке у человека недоставало среднего и указательного пальцев, а когда он улыбнулся, оказалось, что большая часть верхних зубов одеты в стальные коронки. Рыжий помнил его другим, с обоими глазами и целыми руками, с единственной золотой коронкой и к тому же куда толще, но всё-таки это был тот же торговец. Пёс потоптался на месте, оглянулся.

– Хочешь угощение – давай лапу, будем знакомиться! – шутливо потребовал человек и продемонстрировал бродяге колбаску. – Ну?

Здесь, в этом городке, они останавливались на ночь. Воспоминания проскакивали яркими вспышками, поднявшимися откуда-то из дальних глубин памяти. Вон в том доме, чуть наискосок, Хозяин снял апартаменты. Он знал, что Рыжий плохо переносит автомобили, и решил не гнать, а ехать потихоньку. Из Ключа в Брод можно было добраться за десять-двенадцать часов, но тогдашняя их поездка заняла три дня, с двумя ночёвками.

Эта, вторая и последняя перед Бродом, прошла именно здесь. А торговец, сейчас предлагавший бродяге угощение, точно так же угощал его и в прошлую встречу, под изумлёнными взглядами Хозяина и Хозяйки, убеждённых, что пёс абсолютно не доверяет чужим. «Дай-ка лапку! Вот умница!» Человек с собачьей душой… «Собака всегда чувствует, кто к ней как относится. А я только с добром и отношусь».

Рыжий в самом деле инстинктивно понимал, что от повара не стоит ждать подвоха или чего-то плохого. Пёс знал это абсолютно точно тогда – и вспомнил теперь. Он коротко заскулил, сел и поднял лапу. Мужчина рассмеялся, бросил колбаску. Бродяга поймал её на лету и, жуя на ходу, устремился прочь по улице на восток – туда, откуда пять лет назад под вечер въезжал в город автомобиль Хозяина. И до тех пор, пока странный чужак не скрылся в сгущающихся сумерках, вслед ему внимательно и печально смотрели синий и карий глаза грязно-белого вожака.

В прошлой, послевоенной жизни бродячей стаи, Рыжий одолел Черноглазого, хоть и получил немало чувствительных укусов, навсегда оставивших шрамы на его шкуре. Ещё с месяц после драки он прихрамывал на левую заднюю лапу, но упрямо отправлялся вместе со всеми на охоту, и рядом с ним бежала пушистая Маска. Так прошёл остаток весны, наступило лето. Стая издали видела на дорогах колонны военных и гражданских машин, толпы людей, бредущих пешком, тянущих за собой тележки с поклажей, катящие увешанные тюками и вьюками велосипеды. Казалось, будто весь этот край вдруг двинулся с места и подался кочевать.

Время от времени по ночам ещё звучали выстрелы. Случалось, в отдалении чёрное небо подкрашивали зарницы пожарищ, или в потоке перемещающихся беженцев появлялись белые бронемашины миротворцев. Циркач, верный своей натуре, уводил стаю как можно дальше от людей, но делать это стало гораздо труднее. Брод превратился в столицу новой страны, северяне занимали прежде заброшенные фермы, переселялись в оставленные южанами деревни и сёла.

Стрелять в собак начали чаще, теперь человеку с ружьём либо автоматом не требовалось даже повода в виде нападения на овец или коз. Как-то раз стая наткнулась на яму, куда оказались свалены собачьи трупы, с которых кто-то содрал шкуры и срезал большую часть мяса. Походило на то, что люди начали есть одичавших псов, потому что и Циркач, и его последователи сами уже с неделю тоже ощущали нехватку дичи. Леса пустели, олени уходили прочь от перемещавшихся по дорогам человеческих масс. Даже зайцы забивались в глушь, и только крысы пока что всюду водились в изобилии.

Во второй половине лета живот Маски заметно округлился, а характер, прежде покладистый и мягкий, внезапно испортился. Собака стала нервной и вздорной, то и дело покусывала Рыжего, перестала выходить на охоту и только требовательно ждала, когда пёс принесёт что-нибудь поесть. Щенки появились в середине сентября – двое чёрно-белых, с жёсткой отцовской шерстью и двое медно-золотистых, но пушистых, как мать.

Маска с тревогой наблюдала, как Рыжий обнюхивает потомство и тихонько предупреждающе ворчала. Но пёс лишь принял щенков как должное, и с того дня взял на себя обязанность охранять лёжку, в которой возились малыши и лежала их мать. Правда, теперь ему приходилось стараться на охоте вдвое больше, и бродяга изрядно схуднул, притаскивая лучшие куски семейству.

В октябре стаю снова застиг голод, и Черноглазый во второй раз решился нарушить правила вожака. Эта вылазка прошла удачнее: псы, присоединившиеся к бунтарю, задрали молодого барана, вволю наелись и притащили остатки туши самкам и щенкам. Авторитет Циркача оказался сильно подорван и, скорее всего, в ближайшие дни ему пришлось бы принять бой, либо просто уступить лидерство Черноглазому, но вскоре новое происшествие изменило ход событий.

Единственного барана, естественно, недостало, чтобы насытить всех, однако второй поход на то же пастбище обнаружил, что овец куда-то отогнали. Охотники рыскали по округе в поисках хоть какой-нибудь дичи, но в дождливых октябрьских лесах словно вымело, пропали даже белки. Циркач уводил своих спутников на поиски добычи всё дальше от лежбища, они возвращались всё позже и принесённого мяса оказывалось всё меньше. Затем в течение двух дней псы не смогли добыть вообще ничего, а, вернувшись к лежбищу, Рыжий застал там Черноглазого и его свиту.

Отогнав самок, они задирали и тут же принимались есть щенков.

* * *

Женщина сняла перчатки, устало стянула с лица маску. Пёс спал на операционном столе: на шее ветеринарный воротник, две лапы в лубках, шерсть местами выбрита, демонстрируя аккуратные чёрточки швов.

– Я сперва подумал, что его избили, а теперь уже и не уверен. Может, он под машину попал? – Антон с жалостью смотрел на Рыжего.

– Это не машина, а живодёры, – жёстко отрезала доктор, тяжело опускаясь в кресло. За окном кабинета заметно посветлело, ночь уже заканчивалась.

Мужчина задумчиво вертел в пальцах ошейник, снятый с пса перед операцией. Простая кожаная полоска, огрызок оторванного поводка. Приклёпанная к ошейнику жестянка с выгравированным на ней единственным словом: «Цезарь».

– Жаль, нет ни адреса, ни телефона, – женщина кивнула на ошейник. – Пёс, судя по всему, не уличный. Возможно, потерялся и попал в руки к какому-то выродку. Или, как вариант, что-то случилось с хозяином. Сейчас ведь много чего случается, – добавила она тихо, рассеянно глядя в пол.

– Как вас зовут?

– Что?

– Как вас зовут? Я ведь даже имени вашего не узнал, – мужчина смущённо улыбнулся.

– Елена.

– Очень приятно.

– Да, – она ответила слабой улыбкой. – Взаимно. Думаю, пёс из Истока.

– Почему?

– Ну, вы же выловили его из реки. Попади он в воду сильно выше по течению – умер бы от переохлаждения, или утонул, сорвавшись с доски. Мне кажется, он пробыл в реке недолго, не больше четверти часа. Течение сейчас очень быстрое, как раз могло принести его из города до лодочной станции.

– Исток большой, – Антон растерянно развёл руками. – Вряд ли реально отыскать в нём хозяев. Можно, конечно, развесить объявления. Но только… Вдруг пёс никому не нужен? Или, как вы сказали, с хозяевами что-то случилось.

– В любом случае, пока что ему лучше побыть у меня. Не стоит его сейчас куда-то везти.

– Я оплачу лечение. И операцию, конечно, – мужчина захлопал себя по карманам в поисках бумажника.

– Хорошо, – не стала спорить Елена.

– И что нужно там – корм, что ещё…

– Грумер, – улыбнулась женщина.

– Что-что?

– Грумер. Собачий парикмахер.

Антон удивлённо заморгал:

– А такой есть?! Нет, ну раз надо – конечно!

– Успокойтесь, – она тихонько рассмеялась. – Я просто шучу. Пёс беспородный, стрижка ему ни к чему. Даже наоборот, если спросите моё мнение – этому красавцу куда лучше оставаться таким, каким его создала природа. Кстати, вполне возможно, что именно плотная шерсть спасла вашего подопечного в реке.

– Это хорошо.

Они немного помолчали. Между неплотно прикрытыми жалюзи в комнату пробился отражённый окнами соседнего дома лучик солнца. Елена зевнула, прикрыв рот ладонью:

– Простите.

– Давайте я вас отвезу домой? – спохватился Антон, поднимаясь.

– Не стоит. Надо присмотреть за пациентом, часа через три он очнётся от наркоза. Да и рабочий день уже вот-вот начнётся.

– Тогда, может быть, завтрак? – предложил мужчина. Женщина внимательно посмотрела на него.

– Должен же я как-то компенсировать ночной переполох.

– Вы ничего не должны, – в голосе Елены проскользнул холодок. – И совершенно правильно поступили. Хотя в наше время так себя повёл бы не каждый.

– Я не то хотел сказать, – гидроинженер поморщился, досадливо скривился. – Мне хотелось бы… Это не о том, что я обязан, а о том, что я… мне… мне просто приятно было бы позавтракать вместе с вами. Если вы не против.

Он нерешительно посмотрел на ветеринара, но теперь тёмно-карие глаза сидящей в кресле женщины потеплели.

– С удовольствием. Правда, так рано открываются разве что киоски на рынке.

– Если вас это устраивает, то меня тем более! – улыбнулся мужчина.

Рыжий спал и во сне вновь переживал свой бой на мосту, падение в реку и неожиданное спасение. Голос Антона, говорившего с лодочником, с консьержкой и Еленой, переплетался в этих снах с голосом Стефана, звавшего: «Цезарь! Цезарь!» Пёс время от времени жалобно поскуливал, чуть дёргал усталыми лапами, снова проваливался в грёзы.

Мужчина и женщина тем временем, заперев кабинет и пройдя по одной из соседних улочек, оказались на рынке, где и в самом деле работали несколько киосков, возле которых перекусывали и пили кофе грузчики, водители и продавцы. Рыбацкий комбинезон Антона и старенький свитер Елены, наспех надетый ею при отъезде из дома, отлично вписались в эту пёструю компанию. Мужчина говорил мало, ел и пил, не замечая, что именно ест и пьёт, и не сводил глаз с ветеринара.

Сейчас, когда торопливая ночь окончательно ушла, а течение времени опять замедлилось до нормального, он впервые как следует рассмотрел свою спутницу. Твёрдая линия губ – из-под верхней чуть выдавались передние зубы – прямой нос, плавный изгиб тёмных бровей. Тёмно-карие глаза и каштановые волосы, доходящие чуть ниже плеч. Елена была без макияжа, и Антону вдруг подумалось, насколько же выразительными и яркими окажутся эти глаза, если даже сейчас, усталые после бессонной ночи, полускрытые пушистыми ресницами, они завораживали мужчину.

Ему вдруг подумалось, что его собственный нос слишком широкий, уши некрасиво оттопыриваются, а нижние веки наверняка уже повисли мешками, которые не пропадут, пока Антон как следует не выспится. Гидроинженеру было невдомёк, что Елена, напротив, видела ямочки в уголках губ и думала, что именно из-за них в улыбке собеседника появляется порой что-то детское, обезоруживающее. Что проступившая на щеках щетина вовсе не портит этого мужчину, так странно и неожиданно появившегося в её жизни. Что глубоко посаженные тёмно-карие – такие же, как у неё самой – глаза смотрят на редкость внимательно, и что дешёвый кофе из рыночного павильончика оказался почему-то удивительно вкусным.

Гидроинженер возвращался в Дугу каждый остававшийся от командировки день, навещая спасённого пса. В самый первый свой визит, вечером того же долгого дня, он появился на пороге кабинета Елены почти перед закрытием. Рыжий дремал на матрасике в углу, но, услышав шаги, поднял голову.

– Цезарь! – позвал на пробу Антон и увидел, как хвост пса слабо дёрнулся. Мужчина подошёл ближе, опустился на колени и протянул к Рыжему раскрытую ладонь. Пёс деловито обнюхал её, чуть увереннее дёрнул хвостом и, вздохнув, снова растянулся на своей лежанке.

– Думаю, обойдётся, – Елена совсем осунулась и почти валилась с ног. Мужчина окинул её взглядом, оглянулся на Рыжего и спросил:

– Он на ночь останется тут?

– Ну нет, ещё перепугается и устроит мне погром. Домой заберу.

– Тогда я вас отвезу.

– Спасибо.

– Ну что вы! Это вам спасибо.

Заднее сиденье не до конца просохло, к тому же времени вычистить его у Антона не было. Рыжего мужчина принёс из ветеринарного кабинета на руках и положил на тёмную ткань, выбрав край посуше. Пёс настороженно втянул ноздрями запах речной тины и мокрого дерева, к которым примешивался едва различимый аромат бензина, и недовольно заворчал. Потом обнюхал брошенный тут же брезентовый плащ – его мужчина успел как следует просушить – обнаружил свой собственный запах и немного успокоился. Поколебавшись, Рыжий устроился на плаще, но едва машина тронулась с места, как пёс жалобно заскулил.

– Не бойся. Мы совсем недалеко и поедем потихоньку, – пообещал Антон, однако Рыжий продолжал поскуливать и взлаивать всю дорогу до дома Елены. Здесь мужчина на руках перенёс его в квартиру – туго перебинтованный пёс пыхтел и чуть постанывал, но терпел. В его памяти два мужских голоса, произносящие «Цезарь», странно соединились в один, и Рыжему почему-то казалось, что он знает этого, второго, более молодого, чем Стефан, но такого же спокойного и доброжелательного.

А тем временем выше по реке, в Истоке, избитый шпаной старик наконец-то пришёл в себя. Говорить ему было трудно, опухшие разбитые губы шевелились с трудом, но медсестра всё-таки разобрала вопрос:

– Моя собака… Цезарь?

Женщина отвела взгляд, потом прошла к узкому шкафу-пеналу в углу, куда повесили одежду пациента, и достала оттуда какой-то предмет. Стефан никак не мог разобрать, что это, и только когда медсестра вложила в его руки кожаную полоску, старик понял: поводок.

Теперь мужчина лежал на кровати, перебирая в пальцах этот обрывок кожаной полосы, и по щетинистым щекам скатывались слёзы. Аппараты тихо попискивали, отмечая, что подключённый к ним человек жив, но экраны бессильны были отобразить пустоту, поселившуюся в сердце. Крутилась мысль о том, как же глупо и ненужно всё вышло, и что, может быть, назови он тем пятерым фамилию, не случилось бы никакой драки.

Стефан понимал всю наивность таких предположений: пьяной шайке требовался лишь формальный повод, да и не найди они такой, всё равно придрались бы хоть к чему-нибудь. Узловатые пальцы резчика сжали поводок. Когда, в какой момент зверство стало нормой? Ведь он видел, как росли такие вот парни, видел их ещё мальчишками, идущими в первый класс, провожающими первых подружек, отправляющимися на службу в армию. Обычных, нормальных. Прекрасно понимающих разницу между добром и злом, хорошим и плохим, достоинством и подлостью. И вдруг – это?

Что-то навсегда уходило, умирало. Не в самом старике, но в окружающем его мире, который теперь выглядел так, словно Стефан смотрел на окружающую действительность сквозь линзу, причудливо исказившую каждый знакомый прежде предмет. Конечно, единственная шайка шпаны – это не вся молодежь, и выходка на мосту – не норма поведения. Однако резчик почему-то не мог избавиться от ощущения, что это лишь начало, первая недобрая весточка грядущих перемен.