Академия – это плавильный котёл. У каждого, кто приходит в звёздный десант, своя история. Но когда за спиной новобранца закрываются ворота Каструма, прошлое перестаёт иметь значение, а настоящее уравнивает всех. В Академии не бывает любимчиков и не делается поблажек, здесь действует единый порядок.

Так воспитываются настоящие бойцы. Те, кто всегда выполнит приказ. Кто будет сражаться до последнего патрона. Кто в любом пекле прикроет спину товарища. Так воспитываются люди, жизнь которых строится на чести, верности и долге.

Г. О'Тул «Полвека в строю: воспоминания звёздного маршала»

– Две недели нарядов. И пять дней на галетах, – Арно еле-еле дождался, пока они втроём окажутся в хвосте взвода, выстроившегося перед полосой препятствий.

– За что ты успел схлопотать ещё месяц? – удивлённо посмотрел на приятеля Гилфрид. Потом, сообразив, в чём дело, покачал головой:

– Пять дней? Да она же и так худенькая, как травинка.

– А я про что!

– Две недели работ, – Юхан загибал пальцы и шевелил губами, пытаясь подсчитать. – Ну, допустим, даже четыре часа в день. Это же почти на два месяца! Она будет числиться в штрафниках ещё месяц после присяги?!

– Будет, – подтвердил Леон. – А что тебя, собственно, удивляет? Так-то мы тут все до самого конца.

– За что же такое невезение? – О'Тул тщетно старался оттереть со штанов грязь, которую собрал, в первый раз проползая в тесноте подземного лабиринта.

– Пыталась позвонить домой.

– Каким образом? У нас же забрали флэтфоны.

– Спрятала второй.

– Вот… – Линдхольм хотел добавить крепкое словцо, но, заметив, как недобро сощурился француз, быстро выкрутился:

– Вот же глупая девчонка! Чего ей приспичило?

– Я не стал расспрашивать. По-моему, ей эта тема не очень-то приятна.

– Само собой. Но у человека должна быть веская причина, чтобы намеренно нарушить подобный запрет, – Юхан медленно ворочал шеей, словно она у него затекла и не гнулась. – Тем более второй флэтфон. Его ведь нужно было захватить с собой заранее. То есть она знала, что у нас отберут средства связи, и подготовилась к этому.

– А я вообще не понимаю подобного идиотизма, – проворчал себе под нос ирландец. – Что изменится, если кадеты смогут звонить домой?

– После присяги – смогут, – отозвался Арно.

– И до присяги вполне могли бы.

– Не скажи. Тут есть свой резон.

– В упор его не вижу.

– Отвыкание от дома, – пояснил Леон. – Или ты скажешь, что совсем не тоскуешь по родным?

Этот вопрос заставил Гилфрида задуматься, и где-то под ложечкой в самом деле тоскливо засосало. В памяти всплыли лица родителей, пытающихся смириться с его решением пойти в армию. Потом брат и сестра. Конор, собирающий посреди гостиной свою игрушечную пневмодорогу. Морин, что-то рисующая в альбоме, от усердия высунув язык и болтая ногами под столом.

– Вот-вот, – тихо заметил француз, следивший за ним. – Все скучают. Кто говорит, что не скучает – или рос в приюте, или попросту врёт.

– Ну, семьи бывают разные, – задумчиво заметил Юхан.

– Семья – это всё равно семья, – отрезал Леон. – И потом, речь не столько о семье, сколько о том месте, которое ты зовёшь домом. Может, это не семья по крови, но люди, к которым ты хотел бы вернуться, по которым скучаешь. Те, кто тебя ждут.

– И в чём резон не давать созваниваться с ними? – спросил О'Тул. – Какие такие секреты может ненароком выболтать новобранец, ещё даже не принёсший присягу? О количестве носков и трусов, которые поступают в прачечную? Или об устройстве винтовки?

– Ну, положим, гражданским ни к чему знать устройство винтовки. Оружие должно быть у армии и полиции.

– Ты забыл про криминал, – саркастически заметил Юхан.

– Не так много таких, кто готов подставлять голову под пули, – парировал Арно. – В конце концов, убить можно и кухонным ножом. Только за него тебя не расстреляют на месте.

– Мы вообще-то говорили о звонках домой, – напомнил Гилфрид. – В чём резон запрета для новобранцев?

– В том, что где-нибудь в поясе Акерана, или на Большой Берте, во время патрулирования, рейда или глубокой тыловой разведки, никаких созвонов в твоём распоряжении не будет. Десантник принадлежит армии, и должен чётко это понимать. К слову, после присяги ты сможешь звонить своим только в вечерние свободные часы, и только два раза в неделю. Собственно, личная связь лимитируется даже в действующих частях – хоть в системе Альфы Центавра, хоть в планетарной обороне. А ещё есть цензура.

– Какая цензура? – глаза Гилфрида удивлённо распахнулись.

– Да самая обыкновенная, – пожал плечами француз. – У состава действующих частей вообще нет прямых сеансов связи с родными. Только записи, и только после просмотра цензорами. Официально это называется Коммуникационный центр Генерального штаба.

– Они что, думают, таури отслеживают обычные каналы связи? Разве это им доступно?

– Вполне. Обитатели Альфы Центавра технологически довольно высоко развиты, хоть и не путешествуют между звёзд. Но дело даже не в этом, а в настроениях, которые может создать «неправильное» письмо.

– Поясни?

– «Серый камень», – коротко бросил Арно, увидев, как предпоследняя десятка по свистку бросилась к полосе. – Ты смотришь в кино фильм, там все такие бравые, таури бегут, разбиты, стёрты в порошок. А потом тебе звонит, скажем, старший брат, и говорит, что вот на таком-то астероиде нам прищемили хвост, и вовсе не таури, а наши парни ровненькими рядами лежат там в разгерметизировавшихся скафандрах. Как после этого ты будешь смотреть на официальные новости? – Леон криво усмехнулся.

О'Тул, ошеломлённый услышанным, молчал. Потом покосился на Юхана – швед сочувственно кивнул, подтверждая слова Арно.

– Отец с этим постоянно сталкивается по работе. Всё, что касается армии, обязательно проходит согласование.

Резкий свисток сержанта вырвал ирландца из задумчивости: последняя перед ними десятка рванула с места.

* * *

Будь это его обычная кровать, Гилфрид, скорее всего, долго ворочался бы без сна в эту ночь. Но капсула, как всегда, сработала безупречно, и он быстро провалился в тяжёлую муторную тьму, из которой начали выплывать образы родных. О'Тул блуждал по своему дому и обезлюдевшему Нью-Корку, пытаясь отыскать хоть одного живого человека.

Потом ему привиделось, как на купол откуда-то сверху устремляется объятый пламенем астероид, и полимерные соты рассыпаются под ударом, а следом вспыхивают дома и деревья. Поселение внезапно наполнилось бегущими и кричащими людьми, где-то совсем близко трещал и ревел огонь, тут и там на плавящихся тротуарах лежали трупы. И среди них… Гилфрид вздрогнул и застонал во сне, узнав любимое платье Эмили – жёлтое, в крупный чёрный горох.

Он проснулся совершенно разбитым и плохо отдохнувшим. Тело окончательно одеревенело; мышцы, несмотря на работу восстанавливающих модулей капсулы, слушались своего хозяина крайне неохотно. Пальцы, казалось, не смогут удержать даже ложку – О'Тулу пришлось несколько раз с усилием сжать и разжать кулаки, прежде чем в руках потеплело и стала ощущаться хоть какая-то гибкость.

Впрочем, это не сильно помогло: от многочасовых тренировок болело всё. Ощущение было таким, будто боль навсегда поселилась даже в костях, перекатывается по телу вместе с кровью, простреливает колючими вспышками каждый нерв. На лбу, шее, а в особенности на руках и ногах, появились с десяток разнообразных царапин и ушибов. Они, конечно, заживали быстрее под действием всё тех же встроенных медицинских модулей, но всё равно не моментально, и по утрам особенно сильно давали о себе знать.

Однако в этот раз куда тяжелее было не от усталых мышц, а от назойливо крутившихся в голове мыслей. О'Тулу страстно хотелось позвонить домой, и ещё больше – вызвать Эмили. Он и сам не мог с уверенностью сказать, что именно сделал бы, имей сейчас возможность связаться с ней. Разругался бы вдрызг? Или попросил прощения? В конце концов, она ведь действительно была ничуть не виновата, что училась лучше него. Так было всегда, и Гилфрид это прекрасно знал, и даже втайне немного гордился, что его девушка – одна из первых в школе.

Ссора в день выпускного показалась вдруг совершенно бессмысленной, повод к ней – абсолютно надуманным, а последствия… Ирландец невольно скривился от этой мысли. Последствия, похоже, уже невозможно исправить. Его ждут четыре года службы, а тем временем Эмили закончит университет и, скорее всего, выйдет замуж. Может быть, за Гарольда Вайса. О'Тул почувствовал, как внезапно жарко стало щекам; теперь его сжигали ревность пополам с чувством вины. Пожалуй, сейчас парень вполне мог понять Амалию, спрятавшую второй флэтфон: иногда человеку действительно бывает необходимо обойти запрет.

Торопливо одеваясь, Гилфрид хмуро оглядел товарищей и убедился, что те ощущают примерно то же самое. Юхан заметно осунулся, будто решил разом заморить себя диетой – хотя ирландец с французом на пару твердили Линдхольму, что на меню Академии совершенно невозможно растолстеть, и все поступившие калории уйдут из тела в течение суток, если не раньше. Леон, хоть и крепился, время от времени тихонько покряхтывал: накануне на полосе он сорвался с одной из стенок, крепко приложившись рёбрами об утоптанную землю.

К тому же вчерашний разговор о доме как-то гнетуще подействовал на всех троих. Арно казался рассеянным, на вопросы отвечал невпопад, а на зарядке даже заработал выговор от сержанта за недостаточно быстрое выполнение команд. Юхан, умываясь, вдруг замер над раковиной, посмотрел на душевые распылители и тоскливо вздохнул.

Леон немного повеселел только в столовой, когда среди мельтешащих оранжевых фигур умудрился высмотреть Амалию. Юхан, заметив мечтательно затуманившийся взгляд француза, усмехнулся и ткнул Гилфрида локтем в бок:

– Дед ожил.

– А? – Арно посмотрел на них.

– Жуй давай. Ты же вчера так радовался, что голодовка заканчивается!

Леон отломил вилкой большой кусок омлета, торопливо отправил в рот. Потом снова завертел головой, высматривая кого-то.

– В дальнем углу, у второго окна, – подсказал О'Тул, но француз только отрицательно мотнул головой и продолжил свои поиски.

– Интересно, – наконец выдал он. – Какой, однако, стойкий боец.

Юхан и Гилфрид, проследив за взглядом приятеля, заметили Колбрейна. Тот снова сидел вместе с Ренци и опять на столе перед Эндрю лежали нетронутыми обе галеты и фляжка.

– Ну, некоторые люди не любят завтракать, – заметил Линдхольм. – Я вот, к примеру, дома обычно просто пил чай. Или кофе. Или какао.

– С печеньем? – уточнил Арно.

– Само собой.

– Ага. А наш альтернативщик настолько суров, что вообще не ест и не пьёт.

– Может, он ест и пьёт после. Это ведь выдаётся на весь день, – предположил ирландец.

– Возможно. Надо будет посмотреть за обедом.

– Отстань ты от него, – посоветовал Гилфрид.

– Не отстану, – ощерился Леон. – Мы все тут в одной упряжке. А если кто-то считает себя слишком умным, или выше того, чтобы тянуть лямку вместе со всеми – ему тут не место.

– Только не говори, что собираешься доложить сержанту? – недоверчиво посмотрел на него О'Тул.

– Ни в коем случае. Но есть и другие способы вправить мозги, – Арно снова налёг на омлет и до конца завтрака не проронил больше ни слова.

* * *

– Это ещё что?! – не сдержался кто-то из первой десятки.

– Кадет Лукас!

– Я!

– Я вас о чём-то спрашивал?

– Никак нет, сержант!

– Так какого хрена вы орёте?! Никогда ранца не видели?

– Никак нет, сержант! Видел!

– Счастье-то какое! А я уж подумал – у вас с глазами плохо. День карцерного пайка. И впредь запомните: говорить будете, когда вас спросят.

Лукас, вконец смутившийся, только продолжал вытягиваться в струнку.

– Ясно?!

– Так точно, сержант!

– Для всех понятливых и молчаливых! – повысил голос литовец. – Ранец по массе в точности соответствует полному боекомплекту штурмовой винтовки Тинкара с одним снаряжённым и десятью запасными магазинами. Ваше личное оружие и пятьсот пятьдесят патронов к нему. В боевых условиях к этому добавится вес прочего снаряжения – гранаты, взрывчатка, персональный паёк, и так далее. Кто-то из счастливчиков потащит ещё и станцию связи, а если вам конкретно повезёт – на взвод выделят пару пулемётов, с отдельным боекомплектом для них. И чтобы вы были к этому готовы, сегодня мы начинаем заниматься с нашими любимыми ранцами. Начнём с простого.

– Убейте меня, – прошептал Юхан. – Я и без ранца как улитка, а с ранцем в первом же болоте нырну с головой!

Вопреки опасениям шведа, нырнуть ему не довелось – просто потому, что все болотистые участки на полосе не превышали в глубину полутора метров. Спустя три с половиной часа и пару потерянных на водных препятствиях ранцев кадеты по свистку снова выстроились перед сержантом. Взвод теперь походил на вылепленные из грязи скульптуры в полный рост, и Гилфрид про себя гадал, куда их направят на отработку нарядов. В таком виде самым подходящим местом был бы скотный двор, но мясо, птицу и рыбу в Академию привозили уже в разделанном виде.

– Отвратительно, – прокомментировал Чесюнас, обычно воздерживавшийся от замечаний по поводу полосы препятствий. – Просто отвратительно. Моя бабушка сделала бы лучше, даже на своём кресле и с завязанными глазами. Симэнь! Эрнандес! Ну-ка быстро нырнули назад, и чтобы не возвращались без ранцев!

Две фигуры бегом покинули шеренгу и с плеском попрыгали в болотную жижу.

– Остальные – в казарму! Душ уже включён. Кто не приведёт себя в порядок до обеда – обедать не будет. Бегом!

* * *

– Ну, что ты на это скажешь? – Арно обращался к Гилфриду, однако продолжал сверлить взглядом Колбрейна. Тот выложил на стол фляжку и галеты, и спокойно наблюдал, как Ренци ест луковый суп.

– Да уж, завидная выдержка.

– Угу. Мне б такую.

– Слушай, но если итальянец его подкармливает – то как? Все же на виду, постоянно.

– Не так уж и постоянно. Отстать где-нибудь на аллее, оказаться в хвосте колонны…

– Я думал, тут повсюду камеры, – заявил ирландец. Леон, забыв даже о Колбрейне, удивлённо заморгал, а потом расхохотался:

– Ну ты даёшь, Рыжий! Камеры? Где? Может, в сортире? Или в каждой капсуле?

– Да везде! – Гилфрид нахмурился. – Кончай ржать. Что такого?

– Это никому не нужно, – покачивая головой и улыбаясь, пояснил француз. – Нет, конечно, есть камеры системы безопасности, ты их и сам наверняка видел – у ворот, на ограждении периметра, четырёх центральных аллеях и главном плацу. Но никто не подсматривает за кадетами в режиме двадцать четыре на семь. Вопрос чести. Если человек от рождения понимает, что есть вещи допустимые, а есть неприемлемые – то ему и камеры не нужны. А если с малых лет плевать хотел на мораль – честь в нём вряд ли воспитаешь. Хотя, надо признать, всегда бывают исключения. В обе стороны.

– Твоя красавица, Дед, – Юхан кивнул куда-то на другой конец зала. Арно вытянул шею и отыскал среди сидящих девушек Амалию.

– Я бы мог, к слову, продемонстрировать то, насколько много возможностей у желающего поступать по-своему. И не попасться при этом ни сержантам, ни офицерам, ни даже другим кадетам, – вполголоса заметил француз. – Хотите поспорим?

– Спорить на то, что может принести тебе ещё пару месяцев нарядов? Нет уж, – отрезал Гилфрид. Юхан с серьёзным видом кивнул, присоединяясь к нему. Арно секунду-две рассматривал приятелей, потом добродушно усмехнулся:

– Значит, есть вещи неприемлемые, а? Ну, насчёт вас двоих я не удивлён. Спасибо. Ладно, не будем спорить. Но лично я всё равно собираюсь совершить сегодня вечером одно маленькое безумство. Можете посмотреть – или поучаствовать, если захотите. Заодно сами убедитесь, что наше строжайшее плотное расписание на самом деле всё в мелкую дырочку.