В последние пару лет меня часто приглашают выступить перед школьниками и студентами, рассказать о сражениях, дальнем космосе, чудесах неизведанных планет. И всегда на таких встречах задают вопрос: «Что вы чувствовали во время своего первого боя?» Как-то само собой предполагается, что человек должен тщательно зафиксировать в памяти эти ощущения. Ведь первый бой – вовсе не то же самое, что учебные обстрелы маршевых колонн или прохождения лабиринтов в тире.

Да, настоящий бой отличается от всего, с чем кадеты сталкиваются в Академии. Однако описать эти ощущения я не берусь, и не знаю ни одного человека, который мог бы в деталях восстановить весь ход своего первого сражения. Память хранит лишь отрывочные эпизоды, однако эти эпизоды ничего не скажут постороннему наблюдателю, слушателю или читателю. Ты видишь, как падают враги под твоими выстрелами. Часто – куда чаще, чем хотелось бы – видишь, как умирают товарищи. Чувствуешь множество запахов, слышишь множество звуков.

Но всё это после не складывается в цельную картину. Будто кусочки разбитого витража, которые неумелый мастер пытается склеить заново, убеждаясь при этом, что какие-то совсем крохотные осколки потеряны, а крупные не желают плотно состыковываться друг с другом. Поэтому на тот самый вопрос слушателей я говорю самое честное, что могу: я не помню своего первого сражения. Знаю только, что после него почти на месяц угодил в госпиталь, но и тот госпиталь я практически не помню. А затем были возвращение в строй, и новые задания, новые бои, и вот их я почему-то помню куда лучше.

Г. О'Тул «Полвека в строю: воспоминания звёздного маршала»

Для Гилфрида жизнь в Каструме переменилась на следующий же день после присяги. Сразу из столовой позавтракавших кадетов вновь вывели на плац – за ночь здесь убрали амфитеатр и помост, вернув площадке изначальный вид – и принялись зачитывать приказы на распределение по профильным направлениям и назначения взводных.

Неприятной неожиданностью оказалась необходимость перехода из блока в блок. G и F оставались за будущими пехотинцами, и О'Тул с Леоном сохранили свои капсулы – а вот Юхан, зачисленный, как он и надеялся, на курс специалистов для транспортных частей, перебрался с вещами в блок E. Туда же отправились будущие инженеры, техники и связисты; по этим профилям набирали меньше людей, чем в штурмовые части, поэтому в подчинении некоторых взводных оказалось меньше десятка бойцов. Луиджи Ренци, к примеру, получивший свисток и назначенный взводным у водителей, помимо Юхана имел под началом всего семь новобранцев.

Пехотные блоки, напротив, пополнились, хотя всё равно не дотягивали до штатных шестидесяти человек: в Fтеперь жили сорок восемь кадетов, в G – сорок пять. Арно, ожидаемо, получил свисток, о котором так пренебрежительно отзывался. Взводными из блока G также стали Колбрейн, Васильев и – к удивлению его самого – Гилфрид. Добродушный улыбчивый полинезиец Кеала получил перевод в расконсервированный блок H; там собрали всех парней, которым предстояло обучаться для частей специального назначения. Вместе с Кеалой ушёл в H и Хургадай.

У девушек для набранных на то же спецнаправление отводился блок Тета, и О'Тул вскоре узнал, что Амалия осталась именно там. Утром во вторник девушка появилась в столовой за завтраком – бледная, измученная, с потухшим, безжизненным взглядом. Она села за дальним столиком одна, молча покачала головой, когда к ней попытались присоединиться подруги – но то ли не смогла, то ли не захотела прогнать Арно, который пришёл и поставил свой поднос напротив неё.

Гилфрид ещё вечером в воскресенье рассказал другу всё, что узнал от Бутрымов. В результате прежняя холодная отчуждённость француза, которую тот демонстрировал в отношении Амалии, исчезла без следа; вместо этого парень переключился на скорбную торжественность, безмолвной тенью следуя за девушкой. Странное бдение продолжалось почти две недели после присяги, пока Невельская не начала, наконец, понемногу приходить в норму и, пусть и слабо, но реагировать на окружающий мир. О'Тулу вспомнились слова покойной бабушки о том, что даже самое страшное горе однажды проходит, выжигая себя дотла. Человек рано или поздно залечивает раны в своей душе – хотя рубцы от них остаются навсегда – и вновь начинает тянуться к жизни. Нужно только поддержать в нём эту тягу, опять раздуть почти погасший огонёк радости.

Арно, хоть никогда и не слышал советов ирландской бабушки, всячески старался растормошить Амалию, заставить её сбросить пришедшее со смертью Юрия оцепенение. Следовало отдать французу должное, действовал он крайне деликатно, ни словом, ни полсловом не заикаясь о любви, но предлагая искреннюю дружбу. В итоге у Леона получилось то, чего не смогли даже подруги Невельской, и девушка ожила – правда, произошло это лишь спустя долгое время, когда до выпуска из Академии оставалось меньше месяца.

Каструм жил по привычному распорядку, и недавние новобранцы вскоре сами могли наблюдать, как время от времени через ворота проходят новые кадеты – кто растерянный, кто нахмуренный, кто восторженный и полный энтузиазма. Всем вернули флэтфоны, но Гилфрид нечасто звонил домой, считая, что родителям будет хоть немного легче, если он не станет бередить им душу постоянными мельканиями на экране.

В первый звонок ирландец хотел обсудить одну странную вещь: уже идя по лужайке от Бутрымов обратно к своим, О'Тул – как ему показалось – на мгновение увидел в толпе знакомый силуэт. Но родители ведь уверяли, что Эмили не приезжала на присягу. Более того, отец, перед отъездом из Каструма обмолвился мимоходом, что она двумя днями ранее улетела на Землю. И Гилфрид, положившись на честность старшего О'Тула, в итоге больше не стал поднимать не слишком приятную для всех них тему.

* * *

– Как ощущения?

Гилфрид обернулся к Арно, вышедшему из дверей медблока. Француз щурился от солнечного света и часто моргал слезящимися глазами.

– Ты меня спрашиваешь? – ирландец улыбнулся другу. – По тебе сразу видно, что ощущения дрянь.

– Не то слово. Мне будто песка за веки насыпали.

– Ничего, скоро пройдёт. У меня почти прошло.

– Я сейчас мир вижу в градациях серого, – пожаловался Леон, садясь в тени у стены медблока.

– Не щурься, поморгай. Меня благодаря этому отпустило.

Арно часто заморгал. Потом широко раскрыл глаза, скривился и сильно зажмурился. Снова открыл – опасливо, по одному – и, прислушиваясь к своим ощущениям, принялся оглядываться по сторонам.

– Вроде бы начинают восстанавливаться цвета. Да, определённо. Спасибо!

– Всегда пожалуйста

Они помолчали. Из медблока выходили и разбредались по Каструму другие кадеты. Появился и сел рядом с Леоном Юхан, тоже прошедший вживление зрительных имплантов. Швед, в отличие от друзей, просто закрыл глаза и минут пять сидел совершенно неподвижно, затем открыл их и с довольным вздохом опёрся затылком о прохладную стену здания.

– Как видимость, Уппсала? – толкнул его локтем Арно.

– Отличная.

– Это хорошо. А то завезёшь нас по случайности прямо к таури.

Линдхольм фыркнул. Гилфрид хмыкнул. Потом все трое опять надолго замолчали.

– Рановато прощаться, – наконец тряхнул головой ирландец. – Нам ещё полгода лететь вместе.

– Это да, – Юхан принялся срывать травинки на лужайке у своих коленей. – Только у меня ощущение, будто мы уже улетели. Будто что-то осталось в прошлом, и никогда не вернётся.

Арно, отобрав у него одну травинку, сунул её в рот и принялся сосредоточенно жевать. Вздохнув, француз снова часто заморгал:

– Какая дрянь… Армейское качество – и при этом внедрение на уровне «давайте молотком забивать платы в спутники», – он покосился на Линдхольма; поднял слезящиеся глаза на Гилфрида; снова посмотрел на Юхана. – Твоя правда, Уппсала. Теперь игры кончились. Совсем кончились. Но киснуть-то зачем, – он отшвырнул травинку и поднялся на ноги. – Поживем ещё!

* * *

Зрительные импланты сбоили, и перед глазами повисла серая пелена, временами прорезаемая весёленькими вспышками разноцветных точек. Рядовой О'Тул торопливо моргал, надеясь, что это поможет быстро восстановить контакт. Слева и справа его стискивали плечи выстроившихся в шеренгу товарищей по взводу, сформированному три дня назад из новоприбывших землян, марсиан и венериан.

За те полгода, что выпускники Каструм Фидес провели в полёте к Альфе Центавра, войска Солнечного Альянса перешли в широкомасштабное наступление на планеты таури. На Линдерхофе был захвачен и упорно расширялся плацдарм, и именно сюда в итоге попал Гилфрид, распрощавшись с Арно – в поясе Акерана, и Юханом – ещё на Мимире. По какой-то непонятной логике штабистов первыми оказались переброшены на плацдарм новички «О», «В» и «М» – возможно, таких в пополнении просто было больше всего. Вместе с О'Тулом оказались и некоторые прежние товарищи по учебе – Константин Васильев, Чеге Мбунгу, другие ребята – но именно в его взвод в итоге не попал ни один выходец с Марса.

Рёв сержанта приближался:

– Оосита!

– Оосима, сержант, – поправил маленький вежливый японец.

– Оосима!

– Здесь!

– Два наряда, чтоб не трепался зря. Орлов!

– Здесь!

– Осборн!

– Здесь!

– О'Тул!

– Здесь!

– У тебя что, нервный тик?

– Никак нет, сержант. Это импланты.

Кто-то отпихнул стоящего справа Осборна, и тут же по затылку новобранца шлёпнула мощная широкая ладонь. К удивлению Гилфрида, импланты разом заработали, и он увидел внимательно смотрящего на него сержанта Ковальски – лицо бульдога с широкой нижней челюстью и вечно насупленным выражением крохотных бровей над ещё более крохотными глазками.

– Порядок?

– Да, сержант!

– В следующий раз просто закрой глаза и сосчитай до десяти. А не моргай, как девственник на девку! Ясно?

– Так точно, сержант!

– Наша задача, – снова раненым быком заревел поляк, – высадка в квадрате четырнадцать – двадцать один – сорок семь – восемьдесят пять. Из новоприбывших идут четыре роты седьмого полка. Цель – горная деревушка в долине. Выше неё, за перевалом, располагается военный завод ящеров, укреплённый по самое не балуйся. Завод и форт – забота ветеранов из восемнадцатого AZ. Ящеры закопались глубоко, так что с Мимира специально прислали свежую партию мобилей-«кротов». Нам дали поручение попроще: закупориваем деревню и дорогу чешуйчатых, не пускаем через перевал подкрепления. Если кто из местных попробует приблизиться – стрелять на поражение.

– В гражданских, сержант? – неуверенно уточнил Орлов. Ковальски подошёл к нему и, остановившись чуть не нос к носу, процедил:

– Вы что-то имеете против, рядовой?

– Но конвенция…

– Конвенция касается людей. Это – не люди.

Спустя час Гилфрид О'Тул, привалившись к стене наполовину разрушенного ракетой домика, твердил себе как заведённый:

– Это не люди, это не люди, это не люди…

Прямо перед ним, уставившись в звёздное небо большими немигающими глазами, лежал таури. Совсем крохотный. Безгубый рот с мелкими острыми зубами был удивлённо приоткрыт, длинный язык свесился набок. Эта картинка почему-то напомнила рядовому жившего у них когда-то в детстве пса, которого Конор и Моник выпросили-таки у родителей, и назвали Ско – сокращённое от «Скок-Поскок». Тот, набегавшись, точно так же вываливал язык и принимался тяжело дышать, норовя при этом забраться на руки к хозяевам и облизать им лица.

Гилфрид нервно хихикнул. В ночном воздухе разливался пряный аромат цветов чужого мира – и резкий, химический запах. Кровь таури. Вся деревня оказалась тем самым проклятым фортом, устроенным прямо под мирными с виду домиками, где продолжали жить своей обычной жизнью селяне.

Несмотря на то, что эскадра шла до точки высадки на высоте около сорока километров, над полем сплошной облачности, сама высадка началась крайне неудачно. В том квадрате, где предстояло выполнить задание, облака оказались размётаны ветром, так что хищные приплюснутые силуэты земных катеров стали прекрасно видны на фоне звёзд. Впрочем, позже кто-то из штабных сетовал на не полностью сработавшую защиту от средств слежения, что позволило таури засечь эскадру ещё на подходе.

Десант оказался атакован уже в небе, и О'Тул на экранах наружного обзора видел, как кометами мчатся к поверхности планеты подожжённые прямыми попаданиями катера. Один катер – один взвод, пятнадцать человек по штатному расписанию, плюс два пилота, связист и два медика. Пух! – и только огненный шар расползается среди низких облаков, словно остатки странного фейерверка.

Судя по звукам, кого-то из новобранцев на другом конце отсека вырвало от увиденного. Кто-то без передышки несколько секунд орал в голос, пока ещё более мощный рёв сержанта Ковальски и шлепок затрещины не оборвал этот крик. Сам Гилфрид отмечал всё происходящее машинально, будто это его совершенно не касалось. И точно так же машинально он выбегал из севшего катера, вслед за сержантом двигался по улице вместе с остальными бойцами своего подразделения, а когда между строениями затрещали выстрелы и заметались синеватые вспышки фульгураторов – машинально начал стрелять в ответ, перебегая от укрытия к укрытию.

Осознание пришло позже, примерно через четверть часа боя. К тому времени от их взвода на ногах осталось всего пять человек во главе с несгибаемым поляком. Вскоре О'Тул потерял из виду и этих товарищей, скрывшихся где-то впереди, в дыму и всполохах огня. А потом кто-то зашуршал в проходе между домами – и рядовой выстрелил, не глядя.

Маленький таури, прикрыв дыру на груди трёхпалыми ручками, падал медленно. Очень-очень медленно. Вторая фигура, показавшаяся из-за угла, была гораздо выше. «Самка» – опять-таки машинально отметил про себя Гилфрид, заметив блеснувшую в отблесках пламени лысую голову. Она горестно вскрикнула – звук этот напомнил десантнику плач какой-то болотной птицы с Земли, который им в школе включали на уроках биологии. Таури упала на колени, продолжая стенать. Человек неуверенно сделал шаг в её сторону, но самка осталась на месте, лишь подняла на него такие же большие, как у детёныша, глаза.

В глазах стояли слёзы.

* * *

Небо над горной деревушкой посветлело, предвещая скорый восход солнца. Подразделения ветеранов и три десятка мобилей, погруженные на катера второй эскадры, и спешно выброшенные над деревней вместо первоначальной точки высадки, всё-таки сломили сопротивление противника. Захватив форт, десантники прошли перевал и разнесли в хлам расположенный на другой стороне кряжа промышленный центр. Уцелевшие бойцы из числа новобранцев, с приданными им дополнительными санитарами, тем временем занимались отысканием тел и их упаковкой перед отправкой обратно на базу.

Полыхнул фульгуратор. Вдоль стены наполовину разрушенного ракетой домика сползло покрытое чешуёй тело сидевшей на земле таури.

– Что такое, рядовой? – перемазанный копотью сержант Ковальски заглянул в проход между домами.

– Эта сука, похоже, задушила одного из наших, сержант!

– Проверьте, кому это не повезло. Вот ведь дрянь!

Двое бойцов подошли к лежащим друг на друге телам: маленький таури, самка и человек. Одной рукой самка обнимала убитого детёныша, вторая так и осталась на плечах у десантника.

– О'Тул, сержант. Эй… Да он жив!

– Только, кажется, не в себе, – заметил второй боец, опускаясь на корточки и пытаясь заглянуть в глаза Гилфриду. Однако в расфокусированном, остекленевшем взгляде О'Тула не было ни капли сознания, и лишь губы непрерывно шевелились, выдавая слабое, едва различимое, бормотание:

– Не люди… люди… не люди… люди…

– Сержант, кажется, она и не собиралась его убивать, – заметил Оосима.

– Ещё два наряда, – небрежно бросил японцу Ковальски. – Забирайте его, этот парень отвоевался.

Гилфрида подняли и уложили на носилки. Двое таури – убитый ночью детёныш и убитая на рассвете мать – остались лежать в переулке. О'Тулу грезилось, что он снова шагает по родной улочке на Марсе, и что из-за калитки соседнего палисадника появляется Эмили в своём любимом жёлтом платье в крупный чёрный горох.

Только у Эмили почему-то были огромные, печальные глаза таури.

Зрительные импланты сбоили…

* * *

Дорогой читатель!

Если ты скачал эту книгу с пиратского сайта и она тебе понравилась – не пожалей пару минут времени! Зайди на любой литпортал (мои книги доступны на всех из «большой пятёрки»), поставь лайк или напиши комментарий. Это бесценная поддержка произведений и мотивация для автора, которая не будет стоить тебе ни копейки.

Большое спасибо! =)