Мы часто врём. Человек в принципе нередко склонен приукрашивать и искажать факты, делать их более приятными для себя. Преподносить в выгодном свете собственные слова, решения, поступки. В большинстве случаев такая «маленькая ложь» никому не несёт никакого вреда, но ведь от этого она не перестаёт быть ложью.

В армии – и в особенности если речь идёт об офицерах – отношение ко лжи простое: её не должно быть никогда и нигде. Ты либо говоришь правду, либо молчишь. Даже если никто и никогда не сумеет поймать тебя на вранье. Даже если это окажется пресловутая «ложь во спасение». Честность – жизненное кредо настоящего солдата.

Г. О'Тул «Полвека в строю: воспоминания звёздного маршала»

Сержант Чесюнас минимум два-три раза в день практиковал переход с бега на шаг, заставляя своих кадетов маршировать в ногу – и теперь Гилфрид понял, зачем это делалось. Конечно, до парадных колонн, которые иногда демонстрировали в новостях, новобранцам было далеко, однако шли они всё-таки достаточно слаженно.

Семь взводов, участвовавших в марш-броске до лагеря «Кидония», покидали казармы, проходили до главной аллеи Каструма, а по ней друг за другом двигались к плацу. Девушки из блока Тета оказались прямо перед парнями из G, и О'Тул на ходу скосил глаза, силясь разобрать реакцию Арно. Лицо француза, бесстрастное и отчуждённое, походило на лицо каменной статуи.

Кадеты вышагивали в своих форменных комбинезонах и ботинках, но вместо шлемов вновь надели кепи. Сразу после завтрака сержанты побывали со своими подопечными в арсенале, где новобранцам вернули сданные накануне винтовки и комплекты полностью снаряжённых магазинов. Гилфриду подумалось, что он вполне мог бы обойтись на присяге без дополнительных килограммов веса, однако ирландец знал, что коробки взводов, шагающие с винтовками у груди, выглядели эффектно.

На плацу, слева и справа от главной аллеи, ещё вечером в субботу соорудили лёгкие трибуны, выстроенные полукругом – так, чтобы зрители могли видеть и кадетов, и возвышение для офицеров Академии. Теперь головной взвод, достигнув плаца, свернул влево и занял позицию возле самого амфитеатра. Второй остановился рядом с ним, затем третий, четвёртый – новобранцы из блока G, оказавшиеся аккурат напротив ректора, с гордым видом принимавшего парад – пятый, шестой. Наконец, седьмой взвод оказался на положенном ему месте, и по слаженной команде сержантов почти двести пятьдесят парней и девушек замерли по стойке смирно, с винтовкой у правой ноги.

– Кадеты! – крохотный микрофон на ухе ректора передавал его речь на установленные по периметру плаца динамики. – Поздравляю вас с завершением подготовительного курса! В истории человечества случались эпохи, когда месячное обучение считалось более чем достаточным для солдата перед отправкой его на поле боя. Вы продолжите своё обучение в течение ещё шести месяцев, однако с сегодняшнего дня каждый из вас – солдат Солнечного Альянса. Несите это звание с честью!

Гилфрид украдкой оглядел переполненный амфитеатр. Люди сидели очень плотно – мужчины, женщины, дети – и в большинстве внимательно, с серьёзной торжественностью, внимали словам маршала. На одном из верхних рядов О'Тул заметил молодую супружескую пару с маленькой, лет четырёх, дочкой. Девочка откровенно скучала, не понимая сути происходящего, и всё время норовила сползи с колен матери, чтобы прогуляться вдоль скамейки и получше рассмотреть такое множество незнакомых людей. Ирландец с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться при виде возни этой бойкой малышки. Затем попытался отыскать своих родителей, но среди тех гостей, которых Гилфрид мог рассмотреть, его родных не оказалось.

Ректор не меньше десяти минут распространялся о долге, патриотизме, священном воинском братстве и прочих подобных вещах. Отчасти это напоминало его субботние лекции, но только преподанные куда масштабнее и с большим пафосом. О'Тул же размышлял о том, чем на самом деле обещала стать армия для стоявших сейчас на плацу парней и девушек. Сам он попал сюда, в общем-то, случайно, но нашёл друзей и получил возможность совсем по-иному взглянуть на множество привычных вещей.

Большинство кадетов завербовались ради дополнительных баллов, положенной ветеранам стипендии и возможности построить карьеру в выбранной профессии. Вот только – эта мысль вкрадчивым шепотком поднялась откуда-то из подсознания – сколько из готовящихся сейчас повторить за ректором слова присяги доживут до тех самых баллов и стипендии? А сколько останутся просто строчками в списках безвозвратных потерь?

Арно как-то упоминал, что официальная статистика может быть какой угодно, только не правдивой. Потому что новостные ленты неустанно работали на создание благоприятного имиджа Солнечного Альянса, а создавать такой имидж затруднительно, если в какой-нибудь операции разом потеряны две-три тысячи бойцов. И тогда на мониторах по всей Солнечной системе появлялись расплывчатые формулировки, не сообщавшие зрителям ничего конкретного, но создававшие ощущение значимых и весомых успехов.

Или, скажем, альтернативщики. Каково это – служить, ощущая за собой призрак нацеленного в затылок пистолета? Обычный новобранец, в конце концов, имел хотя бы возможность выбрать позор. Это означало общественное порицание и изгнание, жёсткое ограничение в правах, но у альтернативщиков не имелось даже такого шанса. Оступившись, они сразу получали пулю; дезертировав – становились добычей, на которую мог законно охотиться любой житель трёх обитаемых планет. Однако Колбрейн, у которого Ренци почти что открыто признал наличие судимости, оказался далеко не худшим из кадетов.

Мысли О'Тула перескакивали с одного на другое, и, в конце концов, переключились на Эмили. Он не сомневался, что девушка откажется от приглашения на присягу под каким-нибудь благовидным предлогом. Она всегда ладила с родителями Гилфрида и очень им нравилась, так что Эмили наверняка постарается не ранить их чувств и, пожалуй, даже не станет рассказывать о размолвке. Но если всё же приедет?

Ирландец на мгновение представил себе то, что могло быть, случись всё иначе: выпускной вечер, потом университет, брак, дом, дети. Однако почти тут же всё это закрыла собой всплывшая из глубин памяти физиономия Гарольда Вайса, и Гилфрид решил, что если Эмили всё-таки приехала на присягу, он будет с ней максимально вежлив и холоден. Пусть лучше родители решат, что за месяц в Каструме парень просто охладел к своей подружке. Или даже встретил другую.

– Повторяйте за мной! – потребовал ректор, закончив свои патетические рассуждения.

И выстроившиеся коробки взводов слово за словом произнесли положенную клятву, на следующие четыре года неразрывно связывавшую их жизни с армией. Затем из колонок грянул какой-то бравурный марш, сержанты развернули взводы налево, обошли с ними плац по периметру и, чеканя шаг, покинули его по главной аллее, вернувшись к казармам. Здесь кадеты, наконец, услышали долгожданное: «Стой! Вольно! Разойтись», и уже нестройной гурьбой повалили назад, торопясь повидаться с родными.

К удивлению Гилфрида, администрация Каструма позаботилась о том, чтобы приглашённые и пригласившие могли побыстрее отыскать друг друга. Гости чинно оставались на своих местах в амфитеатре, а у каждой из лестниц, ведущих наверх, стояли большие таблички с литерами блоков. О'Тул отыскал G – проход на эту трибуну оказался слева, рядом с главной аллеей – и почти сразу увидел родителей, махавших ему и торопливо спускавшихся с одного из верхних рядов.

У матери глаза были красными от недавних слёз, но она всё-таки силилась улыбнуться. Впрочем, прижав к себе сына, женщина тихонько всхлипнула и долго не выпускала его из объятий. Отец, напротив, обнял коротко, но крепко и, преодолевая такое же, как у жены, тоскливое настроение, деланно-бодро заявил:

– Ты возмужал.

– Красавец, – похвалила Морин брата. Гилфрид поднял сестрёнку, поцеловал в щёку и снова поставил на землю.

– А винтовка настоящая? – с горящими глазами поинтересовался Конор.

– Настоящая.

– Дашь подержать?

О'Тул заученным движением вынул магазин, передёрнул затвор, проверяя, не осталось ли патрона в патроннике, спустил курок и протянул винтовку младшему брату. Тот с восхищением принялся вертеть оружие в руках.

– Мы должны оставаться тут? – мать неуверенно огляделась по сторонам. – Или нам разрешается гулять по вашему учебному городку?

– Это Каструм, мам. Да, разрешается, нас на этот счёт проинструктировали. Можем пройти на любую аллею, а в столовой всех гостей сегодня кормят обедом. Всё-таки путь неблизкий, многие приехали с другой стороны планеты. Нам только нельзя заходить на тренировочные площадки – там сегодня идут занятия, потому что аллеи уступили гостям, и кадеты на весь день остались без пробежек. Ну и, само собой, нельзя в гаражи, технические помещения…

– И казармы, – предположил отец.

– В казармы как раз можно, но строго в свои. Хотите посмотреть, как мы живём?

– Конечно! – Морин потянула старшего брата за руку. – Давай, показывай!

* * *

– Ты не спросил про Эмили, – мягко заметила мать.

Они с отцом и Гилфрид, не спеша, шли по одной из боковых аллей. Конор и Морин вместе с другими детьми играли на лужайке неподалёку.

– Ну, я же вижу, что она не приехала. Значит, не смогла.

– Ты посылал ей приглашение?

– Конечно!

– Только, похоже, не ждал её, – пробормотал отец. О'Тул остановился и вопросительно изогнул бровь:

– В каком смысле?

– В самом прямом. Вы поссорились?

– С чего ты взял, пап?

Мужчина нахмурился:

– Не нужно делать из нас дураков. Это же ясно. Мы пытались расспросить Эмили, но она упорно отнекивается. Может, хоть ты объяснишь, что случилось? Только, пожалуйста, без всяких «вам показалось» и «всё отлично».

Гилфрид облизнул губы, поглядел по сторонам. На противоположной стороне лужайки в аллее стояла группка людей: девушка-кадет, двое мужчин и две женщины. О'Тул узнал Амалию, машинально перевёл взгляд – действительно, вместе с Морин что-то сооружали из сорванных травинок девочки-близняшки примерно её возраста. Гилфрид снова посмотрел на группу в аллее. Одна из женщин была копией Невельской, только постарше – очевидно, мать. Мужчина, которого она взяла под руку – понятное дело, отец Амалии. А вторая пара, возможно, те самые загадочные Бутрымы?

– Гилфрид? – в голосе отца проскользнули требовательные нотки. Таким тоном он обычно спрашивал, как прошёл день в школе, особенно если по сыну становилось ясно, что день категорически не задался в плане хороших оценок.

– Мы поссорились, – наконец сказал парень.

– На выпускном?

– Перед выпускным.

– Из-за чего?

О'Тул передёрнул плечами:

– Прости, но это уж наше личное дело. Поссорились и поссорились.

– Настолько серьёзно, что ты решил податься в армию? – на скулах отца заиграли желваки.

– Я уже объяснял, почему решил пойти в армию.

– И в какой университет ты намерен поступать после окончания контракта? – быстро спросил старший О'Тул.

– Что?

– Я спрашиваю, в какой университет ты так хочешь поступить, что тебе потребовались дополнительные баллы и стипендия ветерана? Оксфорд? Кембридж? Гарвард?

– Ещё не решил, – Гилфрид избегал смотреть в глаза родителям.

– Стоило обдумать это, прежде чем врать, – вздохнул мужчина. Парень с удивлением обернулся к нему: в тоне отца и этом вздохе не было упрёка, только безнадёжная тоска и горечь. О'Тул быстро взглянул на мать – по её щекам снова текли слёзы.

– Слушайте, Эмили тут совершенно ни при чём! Не надо её обвинять! – начал было он, но мать прервала сына:

– Что ты, мы и не думали обвинять её… Да и зачем? Ведь сделанного не поправишь. Ты принёс присягу и армия в любом случае тебя получит. Мы просто хотим понять, что такого между вами случилось?

Гилфрид закусил губу, снова посмотрел на Невельскую и её гостей, стоящих на другой стороне лужайки. Он пытался подобрать правильные слова, но на языке крутилась лишь одна фраза, беспощадно жгущая стыдом, зато предельно честная:

– Я сам виноват. Я её обидел. Наговорил всякого, и Эмили убежала. Я не пошёл на выпускной, просто всю ночь бродил по поселению. А утром, когда проснулся, решил завербоваться в армию.

– Спасибо за честность, – отец похлопал его по плечу и грустно улыбнулся.

И в этот момент над безмятежно-сонным гулом голосов, смехом детей и шелестом листьев на деревьях поднялся пронзительный, безумный крик. Казалось, так не может кричать живое существо, и уж тем более человек. Протяжный, завывающий вопль ужаса и боли заставил всех вокруг вздрогнуть и повернуться на звук.

Амалия оседала на руках отца, захлёбываясь рыданиями.

– Я сейчас! – крикнул Гилфрид родителям, срываясь на бег.

Он нёсся прямо через лужайку, огибая замерших детей и придерживая на бегу винтовку. С разных сторон к девушке спешили ещё несколько фигур в форме. О'Тул разглядел бледное, перепуганное лицо Габриэлы Романо; увидел непривычно широко распахнутые от ужаса глаза Инны Павловой; мелькнули растрепавшиеся кудряшки Барбары Клосиньской.

И тут откуда-то с противоположной стороны появился Арно. Француз нёсся огромными скачками, винтовка была наискось переброшена за спину. Он первым из кадетов оказался возле Невельских, подхватил девушку из рук растерянного отца и осторожно уложил на траву лужайки. Амалия продолжала биться в истерике. Дети сгрудились в отдалении, кое-кто из малышей заплакал, не понимая, что происходит. По аллее уже спешил к собравшимся патруль из сержанта и двух рядовых.

– Дорогу! – прикрикнул сержант на любопытных зрителей. Оказавшись рядом с Арно, он быстро оглядел Невельскую и спросил:

– Ранение?

– Нет, – француз удерживал корчившуюся девушку. – Тут надо доктора и, похоже, успокоительное.

– Бегом доставить её в санчасть, – распорядился сержант, указывая рядовым на Амалию.

– Нет! – остановил их Леон. – Я сам.

Подняв Невельскую на руки, Арно напрямик, по лужайкам, зашагал к медицинскому блоку. Родители девушки поспешили следом. Сержант кивнул одному из рядовых, и тот, обогнав француза, принялся расчищать ему дорогу в толпе.

– Что тут случилось? – спросил Гилфрид у оставшихся на аллее мужчины и женщины. Младшие сёстры Амалии прижимались к женщине, а та обняла их за плечи. Мужчина смущённо посмотрел на парня, в глазах незнакомца блеснули слёзы.

– Наш сын, Юрий, был её женихом.

– Был? – О'Тул почувствовал, как к горлу подступает комок. Он только сейчас заметил, что пара одета в чёрное, а серебристые от седины волосы женщины перехвачены чёрной лентой.

– Амалия и Юра учились вместе, – пояснила она, продолжая обнимать близняшек. – Юра был на три года старше, увлекался стрельбой. Выступал за школу на соревнованиях. Когда Амалия пришла в секцию по стрельбе, тренер поручил ему присматривать за новенькой. Знакомство переросло в чувства.

– Почему – был? – внезапно севшим голосом спросил Гилфрид.

– После школы Юра завербовался в армию. Прошёл обучение здесь, в Академии, и получил назначение на Альфу Центавра. А полгода назад нас известили, что он… – женщина прерывисто вздохнула, но всё же справилась с эмоциями и закончила, – в «коконе».

Ирландец похолодел. Эту тему, наряду с прочими, поднимал доктор Андерс на своей единственной лекции, прочитанной у новобранцев. Медицина, пояснял он, научилась творить разные чудеса, но у врачей тоже есть предел возможностей. Биопротезы заменяли потерянные конечности, возвращали – хоть и не полностью – способность видеть, слышать, говорить. Но вместе с тем существовали раны, от которых невозможно оправиться, вроде серьёзных повреждений спинного и головного мозга. Встречались также случаи индивидуальной непереносимости протезирования или пересадки искусственно выращенных внутренних органов. Мозг – подчеркнул доктор Андерс – единственный орган, который так и не сдался медикам. Уникальный орган. То, что может создать только природа, но не способен повторить человек.

Раненых, не имеющих надежды на выздоровление, помещали в капсулу поддержания жизни – «кокон». Родным предоставляли возможность прибегнуть к криогенной заморозке и надеяться, что когда-то в очень отдалённом будущем их близких сумеют излечить. Однако почти всегда семья рано или поздно выбирала отключение капсулы, а не безвременное сохранение подобия жизни.

– Вы отключили «кокон», – это был не вопрос, а утверждение. Мужчина кивнул:

– Наша фамилия Бутрым. Мы ещё дома, в Неман-Марсе, пытались отговорить Амалию от вербовки. Пытались связаться с ней и после, когда она уже была тут, в Академии.

– Отсюда уходят или с позором, или на кладбище, – глухо проговорил Гилфрид, поворачиваясь, чтобы вернуться к родным. – Соболезную вашему горю.

– Спасибо, – женщина растерянно проводила взглядом шагающего через лужайку парня.