Десантник должен быстро реагировать на любые изменения в окружающей обстановке, ведь от этого зачастую зависит его жизнь, а порой и жизни товарищей. Такое умение – сохранять холодную голову, не терять самообладания, верно интерпретировать незначительные на первый взгляд детали – прививается ещё в Академии, но совершенствуется все годы службы.

Однако десантник – человек, а человек не застрахован от ошибок. Конечно, и я, как любой из нас, тоже несу груз ответственности за собственные промахи. Но подчеркну: именно собственные, потому что армия не ошибается никогда. В этой сложнейшей структуре каждое решение является следствием множества факторов, учесть и оценить которые все разом отдельный человек попросту не способен.

Г. О'Тул «Полвека в строю: воспоминания звёздного маршала»

– Ренци! Эй, Ренци!

Итальянец, только что опустивший свой поднос на ленту автоматической мойки, с удивлением обернулся на оклик и подождал, пока к нему подойдут Гилфрид и Юхан.

– Чего надо? – поинтересовался он с некоторой настороженностью.

– Хотел узнать, где ты так выучился водить, – выдал швед заранее обговорённую с другом «легенду». – Ты вообще откуда? Из Юниона?

Луиджи задумчиво пожевал губами и окинул взглядом сначала одного, потом второго.

– С чего вдруг такой интерес?

– Ну, извини. Мы как-то не подумали, что это секрет, – саркастически отозвался ирландец. Этот ответ, как ни странно, успокоил Ренци; явно расслабившись, он сунул руки в карманы и, небрежно передёрнув плечами, нехотя сказал:

– В Юнионе я только последние пять лет. А до того жил в Сан-Дженнаро.

– Тирренская земля? – уточнил О'Тул. – Почти соседи. Я из Нью-Корка.

– Да что ты говоришь! – издевательски ухмыльнулся итальянец. – Считай, на соседних горшках в детском саду сидели.

Гилфрид нахмурился.

– С тобой ещё не всякий захочет сидеть на соседних горшках, – процедил он, скрещивая на груди руки. Луиджи недобро сощурился.

– Хватит! – вмешался Юхан. – Вот серьёзно, чего ради?

Ренци продолжал, не мигая, смотреть на ирландца. Потом снова пожал плечами и повернулся к шведу:

– Что тебе до моего вождения?

– Мне нравится техника. Хочу после присяги попасть в транспортные части.

– А я тут при чём?

– Ты же водишь так, будто родился за штурвалом мобиля. Может, посоветуешь что-нибудь? Я ведь вчера вообще в первый раз сел в кресло пилота.

Луиджи некоторое время всматривался в Юхана, словно решая, не насмехается ли тот над ним. Потом неожиданно улыбнулся.

– А чего я тебе посоветую? Тут только практика, практика и ещё раз практика. Попробуй попросить сержанта, или сразу капитана – может, разрешит ошиваться в гараже в свободные часы. Только не с пылесосом и воздуходувкой, – при последних словах он с хитрой гримасой покосился на Гилфрида.

– Спасибо. Значит, у тебя практики было вдоволь?

– Моя дядька агротехник в гидропонных теплицах, – Луиджи мотнул головой, указывая куда-то на север. – По его мнению, уж лучше таскать пацана за собой, чем оставить прохлаждаться без дела. При таком раскладе хочешь, не хочешь – научишься. Конечно, тепличные мобили по сравнению с военными крошечные, зато там приходилось постоянно следить, чтобы не снести чего-нибудь по дороге. Ряды же тесные, только-только машине пройти, а на мобилях ещё всякие навески для обработки, – итальянец разохотился и заговорил быстрее, явно воодушевлённый неподдельным интересом в глазах Линдхольма. – Хотя было раз-другой, что я не вписывался и выкорчёвывал целый ряд.

– Нифига себе… – Юхан раскрыл рот от удивления. – И тебя не погнали?

– Так дядька старший – кто меня погонит? Вычли из зарплаты, месяц трудился задаром.

Они втроём вышли из столовой и, не спеша, направились к блоку G.

– А почему ты уехал из Сан-Дженнаро? – поинтересовался швед.

При этом вопросе Луиджи враз помрачнел и уставился себе под ноги.

– Не уехал, – наконец выдал он глухо. – Меня «уехали». После того, как родители погибли на электростанции.

– Катастрофа пятьдесят девятого года? – швед изумлённо посмотрел на шагавшего рядом парня. Ренци ещё сильнее ссутулил плечи, так что спина его выгнулась вопросительным знаком. На вопрос Юхана он только молча кивнул.

– У нас в Сан-Дженнаро тоже действовала эта проклятая установка проекта «Марс-21», – скривившись, проговорил Луиджи, по-прежнему обращаясь к покрытию дорожки. – Одна из четырнадцати взорвавшихся. Родители были инженерами энергообеспечения, погибли на месте. Нас с братом отдали на попечение дяди, старшего брата отца.

– У тебя есть брат?

– Младший. Ему двенадцать.

– Соболезную, – сказал О'Тул. Ренци быстро взглянул на него, будто ждал какого-то подвоха. Но ирландец с самым серьёзным видом заявил:

– Мне очень жаль, что вы с братом потеряли родителей.

– Спасибо, – отозвался Луиджи.

– А можно совсем личный вопрос? – в голосе Юхана прозвучала нерешительность.

– Валяй, – безразлично согласился Ренци.

– Ты – из альтернативщиков?

– Чего-чего? – итальянец остановился, глядя на Линдхольма со смесью удивления и гнева.

– Извини.

– Я тебе сейчас в пятак пропишу!

– Я же извинился. И ты сам разрешил спрашивать.

Луиджи замялся:

– Чёрт, – он коротко фыркнул и снова зашагал к их блоку. – Справедливо. С какого перепугу ты решил, что я альтернативщик?

– Ну… – швед вконец смутился. – Просто наше знакомство…

– Вышло несколько бурным, – с иронией закончил О'Тул.

Ренци несколько секунд шёл молча, раздумывая над словами ирландца. Потом кивнул:

– Да уж. Ну и что с того? Вы впряглись за Арно, я за Эндрю. Все держатся своих, – он замедлил шаги: перекрёсток впереди трусцой пересекал один из взводов со старших курсов.

– А Колбрейн – тоже не альтернативщик? – поинтересовался Гилфрид.

– Тебе я вроде разрешения спрашивать не давал, – огрызнулся итальянец.

– Так я разрешения и не просил. Значит, я прав. Колбрейн в Каструм угодил прямиком из зала суда.

– В зал суда тоже можно попасть очень разными путями, – хмуро отозвался Луиджи.

– Ага. Обокрасть кого-то, или избить. Или вообще укокошить. Хотя нет, последнее не подходит, ведь за такое полагается пожизненная каторга на Тритоне.

– Это применительно только к совершеннолетним, – тихо заметил Юхан, и О'Тул, собиравшийся, похоже, добавить к сказанному ещё пару едких замечаний, осёкся. Ренци скривился:

– Не ваше собачье дело.

– Чтоб меня… – недоверчиво приоткрыл рот Гилфрид.

– Забыли и проехали, – Луиджи отвернулся и быстро зашагал к блоку G. Парни, переглянувшись, поспешили следом.

* * *

– Кадеты! – Чесюнас оглядел строй. – Капсулы к осмотру!

Приказ не мог не вызвать удивление, но за неделю новобранцы успели привыкнуть к тому, что любые распоряжения сержанта нужно выполнять незамедлительно, а потому через секунду передние панели оказались подняты, и кадеты принялись вытаскивать вещи из багажных отсеков. Литовец, заложив руки за спину, прохаживался туда-сюда на пятачке у входной двери. Он выждал ровно три минуты, потом приказал:

– Блок! Смирно!

Кадеты замерли у своих спальных мест, рядом с разнообразными сумками и рюкзаками, поставленными на пол у ног. Чесюнас двинулся вдоль ряда, время от времени выбирая то одного, то другого новобранца:

– Открыть!

Рюкзак или сумка тут же открывались. Иногда содержимое выкладывалось на пол, в другой раз сержант ограничивался лишь поверхностным осмотром. Тем не менее, у него, похоже, имелся превосходный нюх на нарушения – потому что прежде, чем литовец добрался до троицы, он успел отыскать у обитателей казармы две вскрытые упаковки из-под чипсов («день карцерного пайка и день нарядов!») и одну вскрытую упаковку презервативов («кадет! у вас что, свербит? или я недостаточно ясно объяснил в первый день? посмотрим, не будут ли более убедительными три дня в карцере!»). Пять-шесть человек попались на том, что зачем-то припрятали часть наличных денег («ещё один господин банкир? день нарядов!»). Наконец, Чесюнас остановился возле трёх друзей.

Арно на приказание открыть рюкзак, не дрогнув, вывалил на пол остатки домашних заготовок, все – в вакуумных упаковках. Сержант наугад проверил автоматически проставлявшиеся вакууматором маркировки, кивнул и прошёл дальше. Проверка продолжалась, теперь Гилфрид, рискуя заработать косоглазие, пытался увидеть, как поведут себя Ренци и Колбрейн.

– Открыть!

Эндрю с безразличным видом расстегнул молнию на рюкзаке и высыпал содержимое на пол: две потрёпанных футболки, свитер явно домашней вязки, несколько комиксов, продолговатая металлическая коробочка и блокнот в половину альбомного листа. Никаких съестных припасов у него не оказалось.

– Что это? – Чесюнас указал на коробочку.

– Уголь, сержант. Угольные карандаши.

Литовец вскинул бровь, но никак не прокомментировал услышанное. Вместо этого он взял блокнот, раскрыл его и принялся листать.

– Очаровательно, – хмыкнул Чесюнас, закрывая блокнот и протягивая его Колбрейну. – Такого у нас, кажется, ещё не случалось: пострадать за искусство! Неделя нарядов и карцерного пайка.

О'Тулу страшно хотелось хоть чуть-чуть повернуть голову, чтобы видеть, что именно творится у капсулы Эндрю, но он знал наверняка: стоить только шевельнуться, и литовец немедленно заметит движение, а следом прилетят очередные наряды. Поэтому ирландец, изнывая от любопытства, продолжал стоять по стойке смирно.

Сержант закончил обход и приказал:

– Вольно. Кадет Леон! Кадет Колбрейн!

Оба снова вытянулись по струнке.

– Бегом в хозблок. Получите там пароочистители и проведёте уборку в капсулах. Всем остальным – пока что сложить вещи у входа и вон из казармы. Обратно вернётесь за десять минут до физподготовки Вполне хватит, чтобы уложить свои пожитки назад. Разойтись!

* * *

– Что сержант нашёл у Эндрю в блокноте? – вполголоса спросил Гилфрид, пока они с Юханом несли сумки к свободному пространству у входа в казарму.

– Спросим у Ренци?

– Спросим, – О'Тул поискал глазами итальянца. Тот ещё возился, укладывая вещи друга в рюкзак. Потом подхватил пожитки Колбрейна и свою сумку, и поволок их в общую кучу.

– Помочь? – предложил Линдхольм, подходя к Луиджи.

– Сам справлюсь, – скривился тот.

– Что Колбрейн сотворил в блокноте? – спросил Гилфрид. – Неделя нарядов!

– Вот у него и спрашивай, – проворчал Ренци.

– Брось. Мы же не чтобы позлорадствовать, – примирительно заметил Юхан.

– И мы, к слову, не виноваты, что у художника не хватило ума запрятать свои творения подальше. Или не рисовать ничего такого, что не понравится сержанту, – добавил О'Тул. – Так что там?

– Отвалите оба! – огрызнулся Луиджи.

– Одно из двух, – проигнорировав его предложение, развивал свою мысль ирландец. – Или там сам Чесюнас в замысловатом ракурсе – или кто-то из офицеров.

– Я сказал – отвали!

– Значит, так и есть.

– Я серьёзно! Сгинь! – Ренци бросил рюкзак и сумку к вещам остальных кадетов и шагнул к двери. Гилфрид заступил ему дорогу:

– Повежливее. Это ведь Колбрейну ещё повезло, что у него не нашли ни крошки.

– Какой крошки? – непонимающе захлопал глазами итальянец.

– Хлебной. Или мясной. Или чем там ты его подкармливал втихаря?

– Ты охренел?! – Луиджи дёрнулся было вперёд, но Юхан вклинился между ними:

– Брейк! Сержант за дверью!

– Не лезь! – прошипел на шведа Ренци.

– Я тихо, – пообещал другу О'Тул. – Сержант и не услышит.

– Брось, Рыжий! – Линдхольм продолжал стоять между спорщиками, раскинув руки в стороны. Кое-кто из ещё остававшихся в казарме кадетов с интересом поглядывал на затевающуюся ссору.

– Поясни, – требовательно произнёс итальянец.

– И так всё ясно.

– То есть, по-твоему, я кормил Эндрю, пока он сидел на галетах?

– Ясен пень.

– Пень тут один – это ты. Кретин недоделанный.

– Ну-ка, повтори!

– Повторяю по слогам: кре-тин! Не-до…

– Сержант! – вполголоса выдохнул Юхан, и тут же согнулся над вещами, делая вид, что поправляет одну из сумок. В казарму действительно вернулся Чесюнас, вслед за ним вошли Арно и Эндрю с ранцевыми пароочистителями.

– Какого вы до сих пор возитесь? – рявкнул сержант на остававшихся в казарме. – Тридцать секунд – и чтоб духу вашего тут не было!

* * *

– Мы не закончили, – Ренци догнал друзей на аллее.

– Закончили, – бросил успевший поостыть Гилфрид.

– Или ты извинишься, или…

– Или извинишься ты, – перебил ирландец.

– С хрена ли?

– А с хрена ли мне извиняться?

– Ну-ну. Я передам Эндрю, что ты думаешь насчёт его карцерного пайка. Похоже, тебе мало прилетело в прошлый раз.

– Тебя я распишу хоть сейчас, – О'Тул сжал кулаки и быстро огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости сержантов или взводных.

– Может, вам просто взаимно извиниться? – предложил Юхан.

– Уппсала, ты, часом, головой не стукался? С чего мне перед ним извиняться?!

– С того, что ясно, как день: он не кормил Колбрейна, – спокойно ответил швед.

– Естественно, не кормил! – поддакнул Ренци. Вид у него теперь был не столько взбешённый, сколько обиженный. – Нафиг такое счастье? И мне, и ему за кормёжку сразу бы прописали карцер. А то я не знаю здешние порядки!

– Ты всерьёз думаешь, что я поверю, будто Колбрейн прожил положенные дни на одних галетах? – скептически поморщился Гилфрид.

– И что такого? Ты же как-то прожил. Даже вон он прожил, – мотнул головой на шведа Луиджи. – Хотя явно не в удовольствие.

– Есть разница. Нам дали-то всего ничего.

Итальянец ухмыльнулся, но как-то безрадостно:

– Для Эндрю даже полученная сейчас неделя – ни о чём.

– Брехня.

– Слушай, ты!

– Хватит! – снова вмешался Юхан. – Рыжий, ну по нему же видно, что он не врёт!

– Это ты у нас физиономист, – проворчал О'Тул. – Мне так нихрена по нему не видно.

– Глаза разуешь – может, научишься смотреть, – парировал Луиджи.

– Согласись, – обратился к нему швед, – что у Гилфрида был повод для подозрений. Колбрейн за завтраком никогда не ел галеты. Причём демонстративно.

– И что? Из этого разом получается, будто мы ушлёпки, которые только и умеют, что нарушать дисциплину? – Ренци насупился. – Не много ли вы двое на себя берёте?

– Мы вовсе не…

– Мне и Колбрейну если перед кем отвечать, так перед сержантом и офицерами. Но уж точно не перед вами. А если думаете, что нам есть за что горбатиться в нарядах – так вперёд. Тук-тук-тук, – он поднял вверх раскрытую ладонь левой руки и с издевательски-слащавой улыбкой изобразил, будто стучит по ней костяшками правой. – «Сержант! Разрешите доложить!»

– Заглохни, – стиснул зубы О'Тул. – Иначе я тебе действительно зубы пересчитаю.

Луиджи хотел было что-то сказать, но потом махнул рукой и, развернувшись, направился прочь.

– Ты вроде бы собирался воспользоваться библиотекой? – спросил ирландец у друга.

– Собирался. Только сперва узнаю у сержанта, нельзя ли, в самом деле, как-то прибиться к гаражу и дополнительно попрактиковаться в вождении. Подождёшь меня? Я быстро.

– Само собой, – Гилфрид отошёл с дорожки и встал у живой изгороди, глядя в спину удаляющемуся итальянцу. – Брехливая скотина.

– Хватит тебе, – уже собиравшийся вернуться в казарму, Юхан повернулся к О'Тулу.

– Не знаю, что ты там разглядел, но как по мне – он врёт.

– Не врёт, – покачал головой швед. – Ну, может, конечно, он прекрасный актёр. Только это вряд ли. Думаю, Колбрейн в самом деле выдержал свой паёк от начала до конца.

– В такой демонстративной манере?

– А почему нет? Особенно если у него прежде было много практики.

Гилфрид задумчиво потёр подбородок:

– Практики?

– Ага, – Линдхольм кивнул вдаль, на фигурку Ренци. – Дед ведь всего лишь сделал предположение. А мы почему-то сразу посчитали эту теорию абсолютно верной. Но, сдаётся мне, тут далеко не всё так просто.

– Интересно, – О'Тул усмехнулся, – что же всё-таки Эндрю нарисовал у себя в блокноте?