«Вскую шаташася языцы, и людие поучишася тщетным?» Зачем мятутся народы и племена замышляют тщетное? «Живый на небесех посмеется им, и Господь поругается им»[214].

Мы приближаемся к современности – к финалу нашего полуторамиллионолетнего пути.

Всюду на этом пути мы видели бесчисленные материальные следы творящей силы человеческого духа, наполненного Дыханием Божьим. И всюду – следы тщетных метаний, разрушений, убийства и тления. Мир новый, небывалый создавался человеком из небытия и им же повергался обратно в небытие.

Конечная наша остановка – Петербург.

Город молодой и преждевременно состарившийся из-за перенасыщенности историей. Город, в котором прошлое лежит прямо под асфальтом тротуаров, мелькает тенями в окнах дворцов, отражается на обшарпанных фасадах зданий. Два столетия имперского марша и два десятилетия революционного вихря сформировали верхние отложения его культурного слоя, прикрытого асфальтом и бетоном советского времени. Внизу, под имперской почвой, – древние горизонты, заключающие в себе долгую предысторию града святого Петра, следы многовековой борьбы людей с природой – и людей с людьми.

Петербург-Петроград-Ленинград был настолько полон живой творящейся историей, что долгое время никому не приходило в голову изучать в нем мертвые артефакты. Ни до революции, ни в течение первых 35 лет советской власти археологические исследования в Петербурге-Ленинграде не проводились. Только опустошенный революционными бурями, измученный военными бедствиями город на Неве – не столица уже, а областной центр – стал объектом внимания археологов.

В 1953 году предполагалось отпраздновать 250-летний юбилей города. Как раз в те времена городские власти осуществляли всеобщую газификацию. Газопроводы прокладывали повсюду, в том числе и в маленьком Таможенном переулке на Васильевском острове, между зданиями Академии наук и Кунсткамеры, в самом центре петровского Петербурга. По случаю грядущего юбилея молодой археолог Александр Данилович Грач, только что окончивший истфак ЛГУ, получил разрешение провести археологические исследования на участке строительства газопровода возле Кунсткамеры.

В будущем Александру Даниловичу предстояло стать одним из крупнейших специалистов по археологии древних кочевников Центральной Азии, много лет возглавлять Саяно-Тувинскую экспедицию. А первый этап его самостоятельной научной деятельности оказался также и первым шагом в археологическом познании Петербурга.

Весной 1952 года началось обследование 50-метровой траншеи, выкопанной строителями. Были обнаружены остатки старинных построек; к траншее прирезан раскоп – первый раскоп в культурном слое Петербурга XVIII века.

Комментирует специалист:

«Вскрытая постройка – сруб из тесаных плах, с выложенным такими же плахами дном на болотистом материке, размером 1,72 × 1,29 м, залегавшим на глубине 1,82 м (от дневной поверхности до пола), представлял собой один из отсеков подпола деревянного здания. Привлечение документов – „Промемории“ Х. В. Миниха и других от 22 октября 1737 года, рисунка Марселиуса 1725 года, малоизвестной гравюры первой половины XVIII века, плана из архива А[кадемии] Н[аук] (впервые публиковавшегося исследователем) позволило интерпретировать эту постройку как одно из хозяйственных сооружений усадьбы академика Ж. Н. Делиля, знаменитого астронома XVIII века, поставленной близ академии „на время, дондеже надлежащие каменные поколи построены будут“, и уничтоженной по мере завершения строительных работ и после одного из опустошительных петербургских пожаров 1737 года»[215].

Так старинные документы и изображения обрели вещественную плоть.

Празднование 250-летия города было отложено из-за смерти Сталина и перенесено на 1958 год. К этой дате была издана маленькая книжечка А. Д. Грача «Археологические раскопки в Ленинграде (К характеристике культуры и быта населения Петербурга XVIII в.)». Научный текст сопровождался картинками старинной жизни – художественными реконструкциями, выполненными художником Георгием Александровичем Песисом. Эта 30-страничная брошюрка стала первым печатным изданием, целиком посвященным археологии Петербурга.

В последующие десятилетия археологические исследования Северной столицы набирали размах. В 1964 и 1977–1979 годах Грач исследовал Комендантское кладбище у алтарной части Петропавловского собора; здесь, в частности, было выявлено захоронение первого коменданта Санкт-Петербургской (Петропавловской) крепости Романа Брюса, и его череп передан в мастерскую М. М. Герасимова для антропологической реконструкции внешнего облика. В 1970–2000-х годах археологические исследования проводились на территории Меншиковского дворца, Смольного монастыря и сада, петровского Зимнего дворца (внутри здания Эрмитажного театра), в разных частях Петропавловской крепости, возле Сампсониевского собора, в Летнем саду, на Троицкой площади, на Охте. Дело, начатое Грачом, продолжили О. М. Иоаннисян, В. И. Кильдюшевский, В. А. Коренцвит, С. Л. Кузьмин, Е. Р. Михайлова, П. Е. Сорокин и многие другие. Их исследования помогают нам представить себе, как жили, чем занимались, во что одевались и обувались, из какой посуды ели и пили, от каких бед страдали и каким житейским дарам радовались жители старого Петербурга: матросы, солдаты, работные и мастеровые люди, домохозяйки… Находки археологов придают убедительную весомость многочисленным описаниям жизни пестрого и многоликого града Петрова, содержащимся в письменных источниках и художественных произведениях.

Вот самые первые жители и строители Петербурга – солдаты. Их жизнями оплачены два столетия имперского величия России; их имена никому не известны; они прошли по земле Невской как тени и исчезли в небытии. Все, что мы можем узнать о них, извлечь из бессмысленного небытия, дается путем археологических исследований.

В ходе раскопок на кронверке Петропавловской крепости, в котловане какой-то несохранившейся постройки военного назначения, в слое, относящемся к самому началу XVIII века, было открыто групповое захоронение.

Рассказывают участники раскопок:

«Четыре умерших человека были положены на дно старой землянки, использованной в качестве могильной ямы. Ориентировка погребенных – головой на северо-запад, руки сложены на груди, что соответствует общим нормам христианского обряда. На груди трех из них лежали бронзовые православные нательные кресты. Антропологическое определение погребенных показало, что все костяки мужские. Это достаточно молодые люди: двое (погр. 1 и 4) – в возрасте до 18 лет, один (погр. 2) – около 18 и один (погр. 3) – около 20 лет. Все они были невысокого роста, а грацильность костей свидетельствует о некачественном питании в течение жизни. Характерная черта – у всех черепов на нижней и верхней челюстях заметна сточенность четырех крайних правых моляров. Возможное объяснение этого факта заключается в системе заряжания стрелкового оружия начала XVIII века, когда солдаты должны были отрывать зубами – „скусывать“ – заднюю часть бумажного патрона перед насыпкой пороха в ствол. Это действие производилось правой рукой и, соответственно, правой половиной челюстей человека. В таком случае мы имеем дело с солдатами русской армии»[216].

Вот так и прожили свои жизни эти четверо. Родились, были крещены. При крещении на них надели крестики, быть может те самые, что найдены в могиле. Росли мальчишки медленно, потому что питались плохо, а трудились с детских лет много. Потом неведомыми нам путями оказались в солдатах, в петровской армии. Научились заряжать фузеи, скусывая патроны, и стрелять в себе подобных. Постреляли год или два и умерли. И были похоронены в ненужной землянке, над которой выросли военные сооружения новой столичной крепости – символ имперского могущества.

На смену умершим пришли новые жители Петербурга. Каждый из них занимался каким-то своим делом в этом беспокойном, быстро растущем городе. Каждый из них ходил по грязным улицам, топтал сырую балтийскую землю. Каждому, значит, нужна была хорошая, прочная обувь. Заказывать ее отправлялись к сапожникам, работавшим, как показали раскопки, в самом центре Санкт-Петербургской крепости, под носом у коменданта Брюса. Этот нос будет через 250 лет восстановлен антропологами, а детали обуви найдены и исследованы археологами.

Рассказывают исследователи:

«Три модели принадлежат к обуви рантовой конструкции. <…> Рантовая обувь включает внешнюю и внутреннюю подошвы. На внешней подошве сохранились следы деревянных шпеньков, к которым прибивался наборный кожаный каблук. Это действие предваряло общую сборку модели. Затем сшивались другие детали. По краю внутренней подошвы, по сравнению с внешней меньшего размера, пришивались рант и детали верха. После этого на почти собранную модель через рант пришивалась внешняя подошва. <…> Верх башмаков состоял из трех основных деталей: головки и двух симметричных берцев. <…> Головки имели короткие боковые удлиненные полуотрезные „язычки“-крылья. На внутренней стороне головок, по бокам, для придания им необходимой жесткости и для лучшего сохранения формы обуви обметочными швами крепились узкие полоски кожи – поднаряд, а также овальная деталь в сноске – союзка. <…> Передний край берцев сильно вытянут и представляет собой узкие полоски кожи, служившие для крепления обуви на стопе. Эти вытянутые концы перекидывались через подъем стопы и соединялись друг с другом на лицевой или боковой поверхности подъема с помощью пряжки, пришитой к одному из концов берцев»[217].

Фрагменты кожи и обуви, по которым можно составить представление о моделях и приемах сапожного ремесла, были найдены в 2007–2008 годах при раскопках на Соборной площади Петропавловской крепости, рядом с Ботным домиком. Когда-то, в петровские времена, на этом месте стояло мазанковое здание Сенатской канцелярии. Посреди площади проходил канал, прорытый вдоль всей крепости. На северной стороне канала в две линии были построены небольшие деревянные дома. Все это показывает нам план крепости, снятый в 1707 году. В результате раскопок мы можем наполнить нарисованные на нем домики предметами быта и даже, кажется, населить живыми людьми. Здесь, в темно-коричневом слое начала XVIII века, собрано множество мелких осколков давнишней жизни: медная мундирная пуговица, железная двузубая вилка, железный пробой, бронзовая застежка книжного переплета или ларца, фрагменты глиняных курительных трубок, черепки горшков, части стеклянной посуды – рюмок, бокалов, стаканов.

Не останавливаясь на времени основания града Петрова, петербургская археология идет глубже, туда, где хранится память о пятивековой Русско-шведской войне за Невскую землю. И еще глубже, в те времена, когда первые люди пришли на эту немилостивую землю и принялись осваивать ее.

Самые масштабные раскопки за всю недолгую историю петербургской археологии были осуществлены на мысу при впадении в Неву речки Охты. Здесь еще в начале XX века сохранялись остатки шведской крепости Ниеншанц[218], сдавшейся Петру Великому 1 мая 1703 года. Из письменных источников было известно, что при крепости с середины XVII века существовал город со смешанным шведско-немецко-русско-финским населением. Еще раньше где-то здесь находилось упоминаемое в новгородских источниках селение Невское Устье. Ко времени начала археологических работ Охтинский мыс был почти полностью застроен корпусами судостроительного предприятия «Петрозавод». Все же на его территории в 1990-х годах были проведены археологические исследования под руководством Петра Егоровича Сорокина. Работы велись шурфами на небольшой территории. В 2006–2009 годах, после сноса «Петрозавода» и в связи с планами постройки гигантского комплекса Газпрома, работы развернулись почти на всей площади Охтинского мыса.

Главная неожиданность покоилась на самом нижнем уровне культурного слоя, на материковом грунте под песчаными наносами. Там были обнаружены следы поселения эпохи неолита: остатки деревянных построек, изделия из камня, коры, дерева, янтарные украшения, фрагменты керамики. Оказалось, что первые поселенцы обжили берег Охты в конце 3-го тысячелетия до н. э., после отступления оставленного ледником Литоринового моря. Невы в ее нынешнем виде еще не было: она образовалась около 3100 лет назад в результате прорыва вод Ладожского озера в Финский залив. На несколько столетий место Охтинского мыса скрылось под водой – за это время образовалась почти метровая толща песчаных наносов, отделившая неолитические остатки от более поздних культурных наслоений.

Вода отступила – и люди вернулись. Выше песчаного балласта найдены материалы эпохи бронзы и раннего железа. В последующие тысячелетия жизнь здесь не прерывалась.

Удобное место на возвышенном мысу невдалеке от балтийских просторов оценили новгородцы: в северной части мысового треугольника археологами был прослежен ров и земляной вал – остатки небольшой новгородской крепости, существовавшей в XII–XIII веках.

Маленькая эта крепость была сметена с лица земли грозными событиями.

Рассказывает летописец, составитель Новгородской первой летописи:

«Придоша из замория свеи в силе велице в Неву, приведоша из своей земли мастеры, из великого Рима от папы мастер приведоша нарочит, поставиша город над Невою на усть Охты рекы, и утвердиша твердостию несказанною, поставиша в нем порокы, похвалившеся оканьнии, нарекоша его Венець земли»[219].

В июне 1300 года шведский флот и войско во главе с маршалом королевства Тергильсом Кнутссоном вошли в Неву. С ними прибыл инженер-фортификатор, присланный из Рима; доставлены были метательные орудия – пороки. Опорный пункт новгородцев на Охтинском мысу был уничтожен и на его месте наскоро, за три месяца, воздвигнута крепость: стены с бойницами, восемь башен, ров. Ей дали гордое название: Ландскруна, в переводе на русский – венец земли. Но близилась зима. Кормить войско было нечем. Тергильс с главными силами ушел в Швецию, оставив в Ландскруне гарнизон в 300 воинов.

Зимовка оказалась тяжелой. Автор шведской рифмованной «Хроники Эрика», живописуя опустошения, произведенные в крепости цингой, рассказывает, как во время трапезы зубы шведских воинов вываливались изо рта и со стуком падали на стол. Ослабленный гарнизон должен был продержаться до лета, до подхода свежих войск из-за моря. Но 18 мая 1301 года дозорные с башен завидели подходящие к крепости новгородские и владимирские полки во главе с великим князем Андреем, сыном Александра Невского.

Рассказывает летописец:

«Приде князь великыи Андреи с полкы низовьскыми, и иде с новгородци к городу тому, и приступиша к городу, месяца мая 18, на память святого Патрикия, в пяток перед Сшествием Святого Духа, и потягнуша крепко; силою святыя Софья и помощью святою Бориса и Глеба твердость та ни во что же бысть, за высокоумье их; зане всуе труд их без Божия повеления: град взят бысть, овых избиша и исекоша, а иных извязавше поведоша с города, а град запалиша и розгребоша»[220].

За высокоумие и гордость шведы были наказаны: крепость была взята русскими с бою. Почти все ее защитники погибли, немногие попали в плен. Стены и башни сожжены и разрушены. Вещественные доказательства событий 700-летней давности были обнаружены в ходе раскопок на Охтинском мысу.

Рассказывает руководитель раскопок:

«Остатки Ландскроны сохранились на площади около 15 000 м². Современные раскопки позволили установить, что это было регулярное укрепление прямоугольной формы, окруженное двумя линиями рвов шириной 11 и 15 м. Они имели в разрезе трапециевидную форму и плоское дно. Облицовка деревянными конструкциями предохраняла их от оползания. Протяженность оборонительных линий составляла около 150 м с восточной стороны и 140 м – с южной. <…> Для укрепления площадки под первоначальное строительство на ней насыпали платформу, уложив в основании бревенчатые клети шириной 8–16 м. <…> В западной линии укреплений нами изучено основание сгоревшей крепостной башни. Подвальная ее часть служила колодцем. <…> Найдены следы штурма и разрушения Ландскроны: на склоне внутреннего оборонительного рва – сгоревшие остатки крепостных стен и там же – арбалетные болты, наконечники копий и стрел»[221].

Война за Невскую землю продолжалась после этого 22 года. Потом был заключен мир. Но он оказался недолгим. Война возобновилась. И так на протяжении еще четырех столетий: то война, то мир. В 1611 году, когда Российское царство было охвачено разрушительным огнем Смуты, шведы овладели наконец вожделенной Невой. На сей раз построенная ими на том же Охтинском мысу крепость Нюйенсканс (Ниеншанц, Канцы) простояла долго: 71 год. В 1632 году она была основана по указу великого шведского короля-воина Густава II Адольфа. Рядом, выше по Неве и на правом берегу Охты, вырос небольшой торговый городок – ближайший предшественник Петербурга. В 1656 году русские войска под командованием воеводы стольника Петра Ивановича Потемкина взяли и разрушили Канцы. Через два года шведы вернулись и отстроили крепость заново.

Рассказывает руководитель раскопок:

«Мы выявили и исследовали значительные по площади участки крепостных рвов второй половины XVII века, сохраняющиеся местами на глубину до 4 м. Внутренний их склон во вновь возведенной крепости был облицован дерновой кладкой шириной около 1,5 м, предохранявшей его от оползания. В 3 м от стенки рва обнаружен частокол из бревен, сохранившихся на высоту до 1,2 м. К фланкам (боковым сторонам) двух бастионов на высоте около 1,5 м над дном рва примыкали деревянные платформы, служившие для ведения фланкирующего обстрела. На месте примыкания куртин к бастионам обнаружены потайные ходы – сортии, представлявшие собой лестничные спуски, ведущие из бастиона в ров. Используя их, осажденные могли незаметно для нападающих спуститься на деревянную платформу у фланка бастиона и вести оттуда огонь вдоль линии частокола»[222].

В конце апреля 1703 года к берегам Невы и Охты подошли многочисленные части регулярной армии и флота царя Петра. Шведские войска сожгли город, а сами заперлись в крепости. После 6 дней осады, обстрела и пожара гарнизон поднял белый флаг. Об этой короткой осаде рассказывают выявленные в ходе раскопок разрушения фортификаций и внутренних построек, а также пули, картечь, ядра, осколки чугунных мортирных бомб, найденные в крепостных рвах и в разных местах внутри крепости. Отрывистую речь этих предметов, созданных для смерти, дополняет немой рассказ многочисленных предметов, созданных для жизни: керамических и стеклянных сосудов, печных изразцов, черепиц, глиняных курительных трубок, кожаной обуви, каменных жерновов и прочих свидетелей прошлого.

Судьба Ниеншанца была решена в дни осады. Царь Петр, осмотрев невскую дельту, принял решение строить новую крепость на Заячьем острове. Ее возведение началось 16 мая 1703 года. Через полтора месяца в окружении строящихся бастионов и куртин состоялась закладка церкви во имя святых первоверховных апостолов Петра и Павла. Тогда же появилось имя: город святого Петра, Санкт-Питер-бурх. Вооружение из Ниеншанца было перенесено в Санкт-Петербургскую крепость, а старые укрепления заброшены. Через два столетия о них напоминали только несколько холмов близ Охтинской стрелки.

Петербургу была уготована великая судьба, а его цитадели – роль главной государственной тюрьмы, места заключения и гибели политических узников. Среди них несчастный царевич Алексей Петрович, самозванка княжна Тараканова, благородные заговорщики-декабристы, безумный мятежник поручик Бейдеман, основоположник революционного терроризма Сергей Нечаев. Этот мрачный список был обильно дополнен после революции. В 1918–1922 годах в крепости содержались жертвы «красного террора» – заложники из «бывших» и иные жертвы ГПУ. Возле левого фаса Головкина бастиона совершались расстрелы. Перед смертью приговоренные могли видеть остатки вала Кронверка, у которого светлой ночью 13 июля 1826 года были повешены пятеро декабристов.

По данным ВЧК, с августа 1918 по июль 1919 года петроградскими чекистами в разных местах города было расстреляно 1206 человек. Сколько из них встретили смерть в Петропавловской крепости – неизвестно. Вероятно, около половины.

В 2009–2010 годах в ходе археологических раскопок в крепости и рядом с ней было обнаружено семь мест захоронений жертв «красного террора». В ямах были массово и беспорядочно захоронены останки не менее 110 человек, в основном мужчины в возрасте от 25 до 40 лет; вместе с ними пять женщин и подросток лет 15. На костях – следы разрушений от пуль или сильных прижизненных ударов, нанесенных рубящим или колющим оружием; на черепах – следы ударов тупыми предметами, возможно прикладами. Вместе с костными останками обнаружены разнообразные вещи: крестики, образки, обувь, фрагменты одежды, пуговицы, запонки, ремни, детали фуражек, кошельки, карандаши, зеркальца, расчески, щеточки для одежды… В следующие годы было найдено еще несколько массовых захоронений. Среди убиенных, вероятно, есть останки великих князей Георгия Михайловича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Павла Александровича Романовых.

Из отчета руководителя раскопок:

«Могила № 1 (2009 г.). <…>

Костяки лежали в два слоя, друг на друге, в основном головами на Ю-З, в разных позах. <…> По заключению судебно-медицинской экспертизы, в могиле были захоронены останки 16–17 человек. Среди них – одна женщина 40–50 лет и один инвалид с давно утраченной нижней конечностью…

Костяк № 2. <…> В районе грудной клетки обнаружен серебряный медальон с несохранившимся изображением Богоматери (?). Образок висел на золотой цепочке из мелких звеньев длиной 50 см, к этой же цепочке был прикреплен небольшой кулон с зеленым прозрачным камнем. <…>

Костяк № 4. <…> Под черепом обнаружена смятая пуля от пистолета „Кольта 45“, к которой прилипли остатки черных волос. Между черепом и грудной клеткой обнаружен золотой крест с гравировкой. <…>

Костяк № 10. <…> В районе грудной клетки погребенного лежала серебряная цепочка с двумя серебряными медальонами. На одном – изображение святого Николая с надписью на оборотной стороне: „Спаси и сохрани“. На втором – изображение святого Андрея Первозванного с надписью на обороте: „Благословение церкви линейного корабля «Андрей Первозванный»“.

В северо-западном углу могилы, разрушенном дренажной траншеей, среди костей найдено несколько гильз. Там же найдены обрывки ткани со складками (корсет?), вуаль, фрагменты женской шляпы (с медной пряжкой?)»[223].

Раскопки в Петропавловской крепости продолжаются – будут еще находки.

«И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число»[224].

Доживет ли Российское царство-государство до Страшного суда – неизвестно.

Археология дает нам возможность прикоснуться к прошлому. Свет, зажженный ею от первобытного огня, тускнеет по мере приближения к настоящему и исчезает в Божественном свете будущего.

Археология – свидетель. Она поможет человечеству оправдаться на Страшном суде. Она собирает вещественные доказательства великой творящей и преодолевающей силы человеческого духа. И свидетельства разрушительного зла, которое будет выжжено из человеческой природы огнем вечным. Но свидетельства первые перевесят.