Близ полудня 3 февраля 1356 года, в попразднование Сретения Господня, боголюбивый московский люд расходился от обедни. Погода стояла мягко-морозная, выпавший за ночь снег укрывал непрочной белизной крыши домов и деревянные мостовые. Вдоль домовых оград перемещались короткими перебежками собаки, предчувствуя обеденное время. На площади перед Успенским собором было оживленно. Чинные и солидные обитатели Кремля толковали между собой о делах насущных. Ближе к собору военные слуги переминались с ноги на ногу, поджидая своих господ. На паперти теснился и гудел сонм нищих в чаянии ниспослания благ земных: последними из храма выходили бояре. Внезапно благочестивое спокойствие площади было порушено странным, непонятно откуда взявшимся шумом. Среди народа обнаружилось движение; по одному и группами стали стекаться к дальнему углу, к проулку, за которым виднелись высокие терема бояр Вельяминовых. Там уже образовалась небольшая толпа; все молчали или переговаривались тихо. На лицах царили растерянность и недоумение. Посреди толпы, у высокого забора на белом снегу, лежало нечто большое, темное, слегка припорошенное снегом – человеческое тело в дорогой собольей шубе. Тело лежало на спине, борода была задрана в небо, глаза открыты. Изо рта на снег черной сосулькой свисала запекшаяся и замерзшая кровь.

Над густеющей толпой перелетали короткие фразы.

– Алексей Петрович!

– Хвост!

– Мертвый?

– Почему здесь?

– Убили?!

Алексей Петрович Хвост – всем известный на Москве боярин, в давнее время сват на свадьбе покойного князя Семена, а в последние годы московский тысяцкий – был найден мертвым, лежащим в закоулке возле самой площади.

Убийство Хвоста вызвало среди москвичей негодование и даже мятеж, но раскрыто не было. Глухо говорили о заговоре бояр, указывали на Протасия Вельяминова как давнего врага и соперника покойного. Напряжение в обществе было столь велико, что Вельяминов со всем семейством и кое-кто еще из бояр тайно ночью отъехали из Москвы и укрылись в Переяславле-Рязанском. Для окончательного суда ждали князя Ивана Ивановича – тот перед Рождеством еще отправился в Сарай, к царю Чанибеку, и по весне должен был вернуться. Но, приехав не по весне, а лишь на следующий год, князь Иван предпочел замять дело. Вельяминовы были прощены, обвинения с них сняты, а внук Протасия Василий даже был назначен тысяцким – на место убиенного Хвоста.

Первое известное нам политическое убийство в Московском государстве так и осталось темным пятном отечественной истории.

Через 500–600 лет, благодаря археологическим находкам и лабораторным исследованиям, появились кое-какие материалы, способные пролить свет на это загадочное дело.

В декабре 1843 года в юго-восточной части Кремля, поблизости от церкви Константина и Елены, велись строительные работы: рабочие копали на спуске с кремлевского холма ямы для ледников Большого Кремлевского дворца. И вот, как это уже не раз случалось на страницах нашей книги, лопата землекопа ударилась о металл. Рабочие, вместе с десятником сгрудившиеся над находкой, увидели тусклый блеск позеленевшего медного сосуда – прямо как в сказке про Аладдина. В кувшине джинна не оказалось – зато обнаружились в жидкой грязи куски бумаги и пергамена.

Свидетельствует исследователь:

«Медный сосуд, в котором были найдены древние документы, имел высоту 31 см при диаметре горла около 7 см и дна – 22 см. Сохранились упоминания о том, что дно, а также слив-рожок и ручка сосуда были припаяны оловом. По рисунку, очень мелкому и схематичному, приведенному в архивном деле, можно представить этот кувшин, сужающийся от дна к горловине. Он не сохранился. <…> В медном кувшине были обнаружены, в разной степени сохранности, грамоты, написанные на пергамене и бумаге, – всего 21 документ. Все они относятся ко времени правления московского князя Дмитрия Ивановича»[209]. «Рядом обнаружили „глиняную флягу с небольшим количеством ртути и два куска железной руды“»[210].

О находке, сделанной рабочими дворцового ведомства, доложили государю. Император Николай Павлович повелел расчистку и прочтение документов осуществить химику Г. И. Гессу и археографу Я. И. Бередникову. Однако повелеть оказалось легче, чем исполнить. Размытые тексты не поддавались прочтению. Работа над их восстановлением возобновлялась несколько раз в течение полутора столетий. Только физико-химические и криминалистические методики второй половины XX века дали исследователям возможность продвинуться в этом деле. К 1997 году были прочитаны полностью или частично 11 документов.

Среди них оказались две грамоты, в коих перед нами появляются представители рода Вельяминовых. Одна, данная некоему Смолину с детьми, написана собственноручно окольничим великого князя Тимофеем Васильевичем Вельяминовым. А вот и другая – она начинается торжественно: «Се яз, князь великий Дмитрий Иванович, пожалова есмь Евсевка Новоторжца, что едет из Торжку в мою вотчину на Кострому…» После перечисления льгот для этого княжого человека великий князь Дмитрий, будущий герой Куликова поля и победитель Мамая, завершает: «А приказал есмь его блюсти дяде своему Василью тысяцкому; а через сю грамоту кто что на нем возмет, быть ему в казни»[211]. Василий тысяцкий – известный по летописям Василий Васильевич Вельяминов, преемник Хвоста на высшей должности в тогдашней московской служебной системе. Как видим, ему поручено курировать важное дело – переселение послужильца Евсевки с земель вольного Новгорода (Торжок был новгородским пригородом) в великокняжеское владение – Кострому.

Оба этих документа были составлены тогда, когда могуществу Вельяминовых ничто не угрожало, – в конце 1360 – начале 1370-х годов. Тысяцкий Василий Вельяминов скончался в славе и почете в 1374 году. А через год между его сыном Иваном и князем Дмитрием случилось, как тогда говорили, «нелюбие», да столь серьезное, что боярин бежал из Москвы к заклятому врагу московских князей Михаилу Александровичу Тверскому. По-видимому, оставаться в Москве он счел опасным для жизни. Три года он интриговал против Дмитрия в Твери и в Орде; в 1378 году, при попытке пробраться из Сарая в Тверь, был схвачен людьми московского князя и казнен в Москве на Кучковом поле. Так, через три поколения, Вельяминовых настигла кара за смерть Алексея Хвоста.

Вот тут-то пора вспомнить о содержимом глиняной фляги, второго из сосудов, найденных в 1843 году. В ней оказались не золото, не серебро, не медь или бронза, а предметы несколько необычные для кладов: куски железной руды и ртуть. Оба сосуда были зарыты в землю невдалеке от того места, где в XIV веке находился один из дворов Вельяминовых. По-видимому, их спрятал сам хозяин грамот Иван Вельяминов перед своим бегством в Тверь. Но почему он не захватил документы с собой? И зачем ему понадобилось прятать не имеющие никакой ценности куски руды и ртуть?

Ему надо было непременно скрыть эти предметы от глаз людских.

Так поступают с опасными уликами.

Наиболее логичное объяснение вельяминовского клада мы найдем, если допустим, что спрятанные документы были очень важны для их хозяина, но содержали какие-то компрометирующие его факты. А предметы в глиняном сосуде могли быть использованы как вещественные доказательства преступления – совершенного им самим или кем-то из его сородичей. Соединения железа и ртути могли использоваться в те времена в трех целях: для изготовления красок, лекарств или ядов. Художником московский боярин быть не мог, так что первый способ употребления отметается. Прятать компоненты лекарских снадобий не было никакой необходимости. Значит – третье: химикалии использовались Вельяминовыми для приготовления отравы.

Да, похоже на то, что обвинения в убийстве политического противника, выкрикнутые в адрес Вельяминовых мятежной московской толпой, не были беспочвенными. Правда, из очень кратких упоминаний об обстоятельствах гибели Хвоста, имеющихся в источниках, следует, что он был, скорее всего, зарезан, а не отравлен. Но за Вельяминовыми тянулся шлейф других преступлений. В Москве ходили слухи: своих врагов сии знатные бояре изводят ядами. Бытовало еще другое предание. Мол, в 1366 году на свадьбе юного князя Дмитрия Ивановича и суздальско-нижегородской княжны Евдокии тысяцкий Василий Вельяминов украл драгоценный пояс. Через много лет этому поясу будет суждено стать предметом жестокой распри в великокняжеском семействе.

Конечно, вина Вельяминовых во всех ужасных преступлениях на основании вышеуказанных улик не может считаться доказанной. Зато вполне доказано то, что случайные находки московских древностей и их археологическое исследование помогают проникнуть и в светлые палаты, и в темные закоулки прошлого – соединяют между собою времена.

Археологические раскопки никогда не бывают простой и легкой работой, но осуществлять их в большом городе особенно затруднительно. Места, наиболее перспективные с исследовательской точки зрения, обычно заняты современной застройкой и объектами городской инфраструктуры. Археологи вынуждены копать не там, где им нужно, и не тогда, когда это было бы целесообразно, а там, где появляется возможность – например, осуществляется снос зданий под новую застройку. Работать приходится, как правило, в сжатые сроки: городская земля дорога, долго дожидаться результатов археологических исследований никто не будет. К счастью для науки, последние полвека в нашей стране действуют законы, которые предписывают в обязательном порядке проводить археологические исследования объектов культурного наследия, попадающих в зону нового строительства или выявленных в ходе строительных работ. До принятия этих законов раскопки в больших городах осуществлялись редко и в очень ограниченных масштабах, фрагментарно. Поэтому лучше и раньше других оказались исследованы древние города, утратившие былое значение и превратившиеся в деревни или городища, – как, например, Старая Рязань.

Чем больше город, тем больше препятствий для работы археологов. Немудрено, что до середины XX века Москва оставалась одним из самых археологически малоизученных городов России.

Археология Москвы начиналась со случайных находок и долгое время ими ограничивалась. Правда, некоторые находки заключали в себе научную информацию чрезвычайной важности. Так, например, в 1832 году при рытье котлована под фундамент храма Христа Спасителя был обнаружен клад арабских дирхемов X века. Мы уже знакомы с этими монетами – непременными участниками торговых контактов времен расцвета халифата и функционирования Балтийско-Волжского водного пути. Находки дирхемов не были редкостью в Ладоге и Новгороде, близ Смоленска, Ростова, Ярославля. Но обнаружение столь ранних монет в самом центре Москвы заставило задуматься о времени возникновения города. Первое письменное упоминание о Москве, содержащееся в Ипатьевской летописи, относится к 1147 году. Клад же, найденный близ Пречистенских ворот, свидетельствовал о том, что в этом месте за полтора столетия до летописной даты уже существовало торговое поселение, жители которого могли зарывать в землю немалые денежные средства.

А вот другой пример. В 1838 году, во время строительства Большого Кремлевского дворца, историк М. С. Гастев (заваливший, между прочим, Лермонтова на вступительном экзамене в Московский университет) обнаружил в юго-западной части Кремля следы заплывшего крепостного рва. Поблизости оказались остатки вертикально врытых в землю бревен. Так были получены первые вещественные доказательства существования на Боровицком холме укреплений времен Юрия Долгорукого (или даже более ранних) и появилась возможность хотя бы приблизительно определить размеры первоначальной княжеской Москвы.

К началу XX века был уже накоплен немалый материал по московским древностям, систематизированный и опубликованный в работах А. А. Спицына. В 1920-х годах историк П. Н. Миллер, наблюдая за строительными работами в разных уголках Москвы, собрал множество находок, изучил их и описал в книге с несколько неожиданным названием «Московский мусор». До революции и после нее велись раскопки подмосковных памятников. Этими исследованиями занимались В. А. Городцов, О. Н. Бадер, А. В. Арциховский и другие. Были открыты памятники эпохи бронзы и раннего железа, установлено, что ко времени образования Древнерусского государства на территории будущей Москвы и ближнего Подмосковья жили славяне-вятичи, с которыми близко соседили финно-угорские народы, меря и мещера.

Но первые масштабные археологические работы в историческом центре Москвы начались только в 1930-х годах в связи с реконструкцией советской столицы и строительством метро.

Сталинская реконструкция – снос сотен старинных жилых домов, особняков, усадеб, церквей и монастырей, уничтожение целых улиц и кварталов – великая трагедия старой Москвы. Однако безжалостное убийство неповторимо-чудного града дало возможность осуществить (хотя бы частично) его анатомическое вскрытие – провести комплекс археологических работ по трассам первых линий метро мелкого заложения, строившихся открытым способом. В этих работах, осуществляемых в сжатые сроки и в огромных объемах, в условиях по-сталински суровых, принимали участие С. В. Киселев, А. В. Арциховский, А. П. Смирнов, Б. А. Рыбаков, тогда – молодые ученые, в будущем – корифеи советской археологии. Результаты исследований – открытие подземных конструкций оборонительных сооружений Китай-города, Белого города, Земляного города, изучение предполагаемого Опричного двора Ивана Грозного, выявление древних гидротехнических сооружений, остатков построек, деревянных мостовых. Ну и конечно, огромное количество вещевого материала: глиняная, металлическая и стеклянная посуда, изразцы, железные инструменты, монеты, фрагменты одежды и обуви и тому подобное.

Случались и необычные находки. При изучении стены Китай-города в трещине-тайнике была обнаружена припрятанная в XVII веке женская верхняя одежда – охабень с длинными откидными рукавами. Одежда принадлежала богатой женщине, может быть дворянке или даже боярыне, ибо сшита она из дорогого китайского шелка. Как попал охабень в тайник у основания китайгородской стены? Об этом можно гадать.

Вот мы представляем себе, как ловкий вор, пользуясь сонной ленью слуг и подслеповатостью ключницы, перелезает через высокий забор, прокрадывается на женскую половину боярского дома; вот он в темноте шарит по сундукам и поставцам, вот собирает добычу в узел… Но роняет какую-то драгоценную посудину… Звон, просыпаются слуги, слышны встревоженные голоса, топот ног, скрип половиц за дверью – все ближе… Вор бросается наутек со своей добычей. За ним гонятся; он перемахивает через забор в темный переулок; но узел развязывается, добыча сыплется на землю; собирать ее некогда. Наш неудачник бежит со всех ног к Москве-реке, судорожно сжимая в руках один только шелковый охабень, предмет гордости модницы-хозяйки. Погоня совсем близко; он кидается в темную нишу крепостной стены, где заранее присмотрено им укромное местечко, засовывает комок шелка поглубже в трещину между кирпичами, пулей вылетает обратно в путаницу китайгородских улиц… Тут-то его, наверно, и настигли. Судя по всему, судьба незадачливого похитителя сложилась печально. Во всяком случае, забрать ценную вещицу из тайника он так и не смог, это сделали археологи через 300 лет.

(Можно придумать иной вариант этой истории: мрачно-кровавый или любовно-романтический – потренировать художественную фантазию.)

Советская власть не знала удержу в стремлении переделать весь мир, и Москву в частности. В 1941 году, накануне Великой Отечественной войны, начался снос целого района древней русской столицы – Зарядья, расположенного внутри стен Китай-города. На его месте должна была вознестись одна из восьми вавилонских башен сталинской Москвы, гигантское административное здание 300-метровой высоты. Звездоносного монстра так и не построили, множество исторически ценных объектов уничтожили. Но нет худа без добра: близ устья Яузы и на территории Зарядья в 1946 году начались археологические раскопки, самые масштабные и продолжительные за всю историю московской археологии. Велись они с перерывами до 1960 года под руководством Михаила Григорьевича Рабиновича, Ростислава Леонидовича Розенфельда, Доротеи Алексеевны Беленькой, при участии Александра Григорьевича Векслера, Галины Петровны Латышевой и многих других специалистов. Были проведены раскопки за Яузой на месте бывшей Гончарной слободы. Детально исследованы участки, прилегающие к бывшей Великой улице, соединявшей в древности Кремль с пристанью на Москве-реке.

Зарядье – местность на береговом склоне; в половодье она подтоплялась, во время таяния снегов и дождливым летом ручьи текли по улицам, вода стояла во дворах. Почва здесь влажная, хорошо сохраняющая органику. Поэтому культурные отложения образовались мощные, до 8 м в глубину. Постоянные строительные и дренажные работы, которые велись в Зарядье на протяжении столетий, сильно нарушили и перемешали почвенные слои. И все же во многих местах последовательность залегания культурных остатков прослеживалась достаточно четко. Под современными мостовыми открылись старинные мостовые из еловых плах, деревянные дренажные трубы, фундаменты редких каменных и остатки многочисленных деревянных домов. Постепенно были пройдены густо-черные слои XVII, XVI, XV, XIV веков. Черепки лощеной посуды времен Московского царства сменились осколками изделий восточного происхождения, типичных для времен Золотой Орды. Под черноземом выявились почвенные слои иного, бурого цвета, насыщенные остатками дерева; в них попадались фрагменты орнаментированных керамических сосудов с отогнутым венчиком, каковые были распространены на Руси в XI–XIII веках. Находки пряслиц из розового шифера, добываемого на Волыни, и стеклянных браслетов и бусин – традиционных украшений древнерусских щеголих – подтвердили: вот она, Москва времен Юрия Долгорукого, его сыновей и внуков. В те времена по берегу Москвы-реки между Боровицким холмом и устьем Яузы тянулся московский посад; здесь же шумела и переполнялась деловой жизнью торговая пристань.

Рассказывают участники раскопок:

«В XII веке <…> за линией крепости по берегу Москвы-реки шла улица к пристани. К пристани причаливали речные суда, привозившие товары из ближних и дальних стран. Возле нее нашли, например, большой кусок горного хрусталя, видимо упавший из корзины при выгрузке ладьи. Откуда могли привезти хрусталь, который нужен был московским ремесленникам для изготовления излюбленных в этой местности крупных хрустальных бус? Залежи его есть не ближе Подольска. В другой раз с корабля сгружали, наверное, какие-то тюки материи. От одного оторвалась свинцовая пломба, да так и провалялась на улице лет семьсот с лишним. Пломба с изображением посоха и перчатки – герба католического епископа – была оттиснута в одном из рейнских епископских городов – Кёльне, Майне, Хуре или Эйхштедте, – сложный путь проделал этот тюк, много раз перегружался, пока не попал с берегов Рейна на Москву-реку!»[212]

Итак, уже во времена становления Владимиро-Суздальского княжества Москва была довольно значительным центром торгового обмена на водном пути, ведущем от верховьев Ловати и Волги по Оке к верховьям Дона. И возникло поселение на месте будущего Зарядья задолго до того, как летописец впервые упомянул «городок Москов», в котором князь Юрий Долгорукий потчевал роскошным обедом черниговского князя Святослава. Самые нижние уровни культурного слоя, вскрытые при раскопках в Зарядье, с уверенностью можно датировать серединой – второй половиной XI века.

Но была ли тогда Москва городом, то есть имела ли настоящую крепость? Когда эта крепость была построена и сколь быстро росла? На эти вопросы помогли найти ответы раскопки, проводившиеся в Кремле. Здесь тоже все случилось по пословице: не было счастья, да несчастье помогло. В 1960 году началось строительство Кремлевского Дворца съездов. Как водится, ему предшествовал снос исторических построек. Перед закладкой фундамента археологам была дана возможность осуществить исследования на месте обширного котлована. Работы совершались в крайне сжатые сроки: товарищ Хрущев поторапливал ученых и строителей, ибо планировал через год-полтора провести в новом дворце свой триумфальный XXII съезд партии. Спешка создавала трудные условия для работы. Тем не менее результаты исследований оказались весьма значительными.

В углу котлована, примыкающем к Большому Кремлевскому дворцу, были прослежены следы того самого рва, который был замечен когда-то Гастевым. Исследования этого рва показали, что первоначальная московская крепость занимала небольшую территорию в юго-западном углу Боровицкого холма, на мысу над Неглинной. Укрепления состояли из рва глубиной до 6 м, вала и частокола; их периметр едва ли превышал 600–700 м. Построена крепостица была, видимо, во второй половине XI века. Эта датировка подтверждается еще одной интересной находкой, сделанной во время реставрационных работ в Оружейной палате. Здесь в шурфе на 6-метровой глубине были выявлены следы щебеночной мостовой, а в ней – втоптанный свинцовый кружок, так называемая вислая печать. Такими печатями скрепляли грамоты: капали немного расплавленного свинца на шнур, которым перевязан был свиток, и оттискивали сверху изображение и надпись. В данном случае печать была двусторонней: на одной стороне – образ Богоматери, на другой – архистратига Михаила. Удалось определить, что оттиснута она была в Киевской митрополии в 90-х годах XI века. Держателем документа, запечатанного ею, скорее всего, был человек духовного звания. Значит, в Москве первоначальной уже было духовенство и, следовательно, хотя бы одна церковь. Вполне возможно, что находилась она как раз на месте Оружейной палаты, в самом центре крохотной крепости.

Во время исследований в котловане Дворца съездов были обнаружены следы более поздней крепости, построенной во второй половине XII века при Юрии Долгоруком или при его сыне Андрее Боголюбском (тверской летописец датирует ее 1156 годом, но эта датировка ненадежна). На древнем береговом склоне Неглинной удалось проследить конструкцию из дубовых бревен, некогда укреплявшую земляной вал. Этот второй Кремль был значительно больше первого: он занимал пространство в треугольнике между ныне существующими Боровицкой, Троицкой и Тайницкой башнями.

Раскопки на месте Дворца съездов и другие археологические работы в Кремле позволили в основных чертах проследить этапы становления и роста Московского града вплоть до сооружения каменных стен при Дмитрии Донском и ныне существующих кирпичных стен, построенных при Иване III. Как всегда, результаты исследований заставили пересмотреть многие привычные представления. В частности, оказалось, что Москва конца XII – начала XIII века была гораздо более значительным поселением и крепостью, чем думали раньше. По своим размерам она уже тогда вполне могла быть стольным городом небольшого удельного княжества.

Комментируют специалисты:

«По-видимому, Москва предмонгольских десятилетий была гораздо более обширным городом, чем предполагалось. Ее восстановление и дальнейший рост приходятся уже на середину – вторую половину XIII века. Москву окружала вполне освоенная в сельскохозяйственном отношении местность, изобилующая богатыми деревнями. <…> Появляются свидетельства более сложной и развитой оборонительной системы, а следовательно, и тесно связанной с ней системой расселения. Об этом говорят довольно плотная застройка XII–XIII веков в пределах Кремля и ближней части посада и, что особенно интересно, положение кладов 1230-х годов вне центральных участков крепости. <…> Можно ожидать со временем открытия новых, дополнительных линий укреплений, проходивших вне Кремля и окружавших еще не застроенную территорию, – подобно тому, как это было в древнерусской Рязани»[213].

За последние полвека в Москве были проведены многочисленные и очень интересные археологические исследования. В их числе – раскопки в Коломенском, в Даниловом монастыре, на территории Китай-города, на Волхонке, Ильинке, Большой Дмитровке, Мясницкой улице, Трубной площади, в Чертолье, на Арбате, на Красной площади… Всего не перечислить. Почти все эти работы имели характер спасательный – проводились на месте грядущего строительства. В некоторых случаях открытые постройки удалось частично сохранить и музеефицировать. Так, в центре Москвы появился Музей археологии, экспозиция которого, находящаяся на 7-метровой глубине под Манежной площадью, включает в себя части конструкций каменного Воскресенского моста XVII века через реку Неглинную.

Археология Москвы полна неожиданностей. Работа археолога в этом огромном, деятельно живущем городе сродни работе пожарного: начинается неожиданно, осуществляется быстро, результаты ее непредсказуемы.

Это сравнение было наглядно подтверждено в 2004 году. Тогда случилось в центре Москвы бедствие, традиционное для нее, – пожар. 14 марта сгорел Манеж. Перед его восстановлением и реконструкцией были проведены археологические раскопки. Их осуществляли специалисты Центра археологических исследований под руководством Александра Григорьевича Векслера. Работы велись непрерывно в течение пяти месяцев: днем при солнечном свете и ночью с прожекторами. Были исследованы культурные напластования от XIX до XII века на глубину до 7 м, собрано более 4000 различных предметов, открыты следы жилищ московских стрельцов времен первых Романовых, остатки хозяйственных построек великокняжеского времени, а под культурным слоем в материке – погребения вятичей.

Одной из самых интересных находок оказался стальной меч, обнаруженный в яме, вырытой в материковом грунте. Там же оказалось некоторое количество керамики конца XIV века. Над ямой был прослежен слой угля.

Что нам явлено в этом мече?

В XIV столетии здесь, в Занеглименье, находились усадьбы знатных воинов, дружинников великого князя. Меч был оружием, символом воинского достоинства и предметом гордости своего хозяина. Возможно, этим мечом владелец усадьбы разил врагов веры Христовой на Куликовом поле. Уцелев в страшной сече, вернулся с победою домой. Но через два года на Москву надвинулась грозная сила – войско хана Тохтамыша. Недолгая оборона завершилась катастрофой. Москва была захвачена, разгромлена, сожжена. По какой-то причине меч не понадобился хозяину в дни осады. Возможно, воин был ранен, или же увечья, полученные в Куликовской битве, не дали ему возможности взять в руки оружие. Перед тем как покинуть дом и укрыться за каменными стенами Кремля, он спрятал свою боевую драгоценность, схоронил стального друга в наскоро выкопанной могиле. Усадьба сгорела, как и весь московский посад. Но владелец меча не вернулся на пепелище. Наверное, он погиб в огне, или задохнулся в дыму, или был убит вражеской стрелой. Погибли, как видно, и все его домочадцы. И меч остался лежать в земле. А над ним вскоре зашумела новая жизнь, воздвиглись новые хоромы. Поколения людей родились, выросли и умерли. Из остатков их многомятежных жизней сложился 7-метровый культурный слой. И только через 622 года меч, проржавевший, но сохранивший боевую стать, был извлечен на свет божий из своего темного убежища.