Не менее значимым, чем балтийско-днепровский «путь из варяг в греки», был путь, который по аналогии получил у историков название «путь из варяг в арабы», то есть балтийско-волжский.
Оба этих пути связывали дремучие, холодные и малолюдные окраины тогдашнего мира с шумными центрами, где бурлила история.
Христианская империя ромеев (которую мы обычно называем Византийской) и мусульманский Арабский халифат были в VIII–X веках не просто крупными государствами, а двумя сверхдержавами ойкумены, сошедшимися в борьбе без конца и края. У каждой из них были союзники – государства и народы; были зависимые территории. Каждая сторона стремилась нанести удар противнику не только в его собственных владениях, но и в дальних, подконтрольных ему пределах. Водные пути Восточной Европы для обеих сторон служили источником доходов и средством распространения идейно-политического влияния. Поэтому обстоятельства противостояния империи и халифата заметно отражались на функционировании этих путей и на судьбах связанных с ними народов.
Во второй половине VIII и в начале IX века империя переживала внутреннюю смуту иконоборчества, а Халифат укрепился в правление первых Аббасидов. В это время складывается и процветает и путь «в арабы» по Волге. Во второй половине IX века империя окрепла и перешла в наступление, а в халифате начались перевороты и мятежи, сопровождавшиеся отпадением окраин. Роль Волжского пути снижается, первенствующее значение приобретает путь «в греки».
В период процветания халифата и истощения Византии, в конце VIII – начале IX века, славяно-варяжские военные и торговые поселения появляются на реках и озерах, ведущих к Волге. В это же время на Волжском пути вырастают два государства, с археологическим наследием которых мы познакомимся в главе седьмой: Булгария – в Среднем Поволжье и Хазария – в Нижнем Поволжье. Дорога варягам-росам по великой реке к Хвалисскому (Каспийскому) морю была закрыта: булгары не пускали. Но на подступах к Средней Волге варяги постарались обосноваться прочно. Об этом свидетельствует укрепленное поселение и могильник на Сарском городище.
Река Сара, перед тем как плавно потечь в Ростовское озеро, делает среди лесов сумасшедшую петлю, образуя полуостров с узким перешейком. Вот на этом полуострове выросло в до-славяно-варяжские времена поселение местных финно-угров, которых Нестор называет «меря». Неизвестно, когда именно, но не позднее начала IX века на месте мерянского возникает укрепленное поселение новых хозяев. И весьма крупное: его площадь, возможно, превышала 5 га. В ходе раскопок, которые осуществлялись разными археологами на протяжении более ста лет, здесь были открыты остатки оборонительных валов и деревянных укреплений, различные мастерские – металлургическая, гончарная, ювелирная; одна из обнаруженных построек интерпретирована как баня. Большое количество найденных монет свидетельствует об участии поселения в торговом обмене. Правда, культурный слой городища очень сильно нарушен позднейшими вмешательствами (в частности, кладбищем XVII–XVIII веков, часть которого раскопал в 1903 году Николай Рерих). Поэтому многие вопросы о возникновении и развитии этого интереснейшего комплекса остаются без ответа.
В материалах Сарского городища широко представлены вещи мерянского, славянского и скандинавского происхождения. Среди последних – характерные застежки-фибулы и фрагменты железных гривен из четырехгранного в сечении дрота (прута). Один из главных исследователей памятника – Дмитрий Николаевич Эдинг в книге «Сарское городище», изданной в Ростове Великом в 1928 году, указывал на обилие скандинавских изделий в районе Ростовского озера и отмечал, что норманны проявляли к этим местам повышенный интерес.
И немудрено: от Сарского городища по реке Саре со всеми ее извивами до Ростовского озера всего километров 13–14. А из озера с противоположной, северной стороны вытекает река Которосль, которая, попетляв вдоволь между лесами, холмами и болотами, широким устьем выходит к самой Волге. Если же по Саре отправиться вверх, то можно перебраться в Клещино озеро и в реку Нерль, а оттуда в Клязьму и к верховьям Оки и далее – на известный нам Бежаницко-Валдайский водораздел, с которого открываются пути в разные стороны.
Но главное, конечно, путь к Волге по Которосли.
Правда, продвижение в этом направлении было для варягов и славян чем-то затруднено – возможно, сопротивлением мери, а может быть, и вмешательством булгар, ревниво оберегавших свою средневолжскую торговую монополию. Во всяком случае, ни одного укрепленного опорного пункта варягов и славян между Сарским городищем и устьем Которосли не возникло. Но зато на подступах к Волге стали появляться славяно-варяжские поселения открытого типа, по-видимому связанные с центром на Сарском городище и служившие пунктами мирных торговых контактов.
Самый представительный из этого рода памятников – археологический комплекс у деревни (ныне уже не существующей) Большое Тимерёво, примерно в 3 км от теперешнего берега Которосли и буквально в двух шагах от Ярославского нефтеперерабатывающего завода.
И тут все началось с клада. Обнаружил его в 1968 году тракторист, пахавший колхозное поле. В углу между речушкой Сечкой и дубовой рощицей плуг вывернул из-под земли что-то необычное. Как оказалось – многие сотни старинных монет.
Обстоятельства обнаружения первого тимерёвского клада не вполне ясны. Часть его (какая – неизвестно) была утрачена; в руки исследователей попало тем не менее целое древнерусское состояние. Мы можем предположить, что, обнаружив сокровище – целую россыпь монет, сельские механизаторы приостановили пахоту, обсудили сложившееся положение – и решили не спешить с обнародованием находки. Но кто-то из них, наверно, не утерпел, похвастался приятелям после получки… Деревня слухами полнится. Дошло до парторга, а может быть, до председателя… Пришлось отдавать то, что осталось. Исследователь Тимерёвского комплекса Игорь Васильевич Дубов писал впоследствии: «Всего удалось собрать 1,5 тысячи монет. Три монеты нам передали местные жители»[162].
Именно Дубов, совсем молодой специалист, только что окончивший истфак Ленинградского университета, взялся за раскопки в Тимерёве. В 1972 году начались работы на объекте, включавшем внушительных размеров поселение (более 5 га) и курганный могильник (около 600 насыпей). А на следующий год на распаханном участке поселения был открыт – теперь уже в ходе научных раскопок – второй тимерёвский клад.
Рассказывает руководитель раскопок:
«Клад 1973 года на момент его первой публикации в 1975 году насчитывал 2618 монет, из которых 1484 целых экземпляра и 1134 фрагментированных. В некоторых случаях монеты использовались как украшения: 42 монеты пробиты, а 3 монеты пробиты дважды. Клад в основном сохранился хорошо, хотя, как и в любом крупном кладе, есть сильно потертые экземпляры, не поддающиеся точному определению… Большинство монет (2374 экземпляра) можно отнести ко времени правления аббасидских халифов. Монетные дворы, на которых чеканились дирхемы клада, располагались на громадной территории, включавшей в себя Среднюю Азию, Иран, Испанию, Месопотамию, Сирию, Аравию, Северную Африку, Кавказ»[163].
Самые поздние поддающиеся определению монеты второго тимерёвского клада датируются 864–865 годами, исходя из чего можно предполагать, что сокровище было зарыто не позднее 870-х годов. Это время, к которому Несторова летопись относит княжение варягов: Рюрика – в Новгороде, Аскольда и Дира – в Киеве, а данные археологии свидетельствуют о расцвете торгово-ремесленного и дружинно-княжеского поселения в Ладоге. Отметим, что второй тимерёвский клад – крупнейший клад арабских монет IX века, обнаруженный в Восточной Европе. Что заставило его владельца скрыть свое достояние в земле на 1100 лет?
Клады – вещественные доказательства трагедий. Тот, кто зарыл клад, чувствовал смертельную угрозу, нависшую над ним и над его близкими. Он не смог вернуться и откопать свое сокровище – значит погиб или был заброшен суровыми обстоятельствами в невозвратные дали. Зачастую клады, обнаруженные на поселениях, связаны со следами катастроф – пожаров, разрушений, вражеских вторжений. Но в Тимерёве нет признаков общего бедствия, постигшего все поселение. Очевидно, клад был зарыт в связи с трагедией отдельного человека, одной семьи.
Среди монет (правда, обнаруженных не в кладе, а в двух погребениях Тимерёвского могильника) есть такие, у которых вырезаны кусочки с четырех сторон так, что получается крест. Эти крестики, очевидно, использовались в качестве нательных, и их наличие свидетельствует о том, что среди жителей Тимерёвского поселения в X или даже в конце IX века уже были христиане. Но новая вера распространялась в опасных условиях. Немногочисленные христиане могли оказаться жертвами ярости старых богов. Первые ростовские епископы были изгнаны местными язычниками, а епископ Леонтий, возможно, даже убит, и случилось это в 1070-х годах, через 80 лет после Крещения Руси. Что уж говорить об угрозах, с которыми приходилось сталкиваться приверженцам новой веры в первые десятилетия ее распространения среди варягов, вятичей, мери и муромы! Возможно, история тимерёвских кладов связана со стихийно вспыхнувшими гонениями на христиан.
Существует и другая версия происхождения кладов. На одиннадцати монетах обнаружены граффити – процарапанные значки и надписи. Одну надпись, выполненную рунами – знаками скандинавской письменности, – можно прочитать как «бог» или «боги». Возможно, клады – это приношения богам. Известно, что к скандинавскому Одину в Валгаллу надобно было являться с сокровищами…
Раскопки Тимерёвского могильника показали весьма заметное присутствие варягов среди населения комплекса. Около сорока курганов заключали в себе характерные признаки скандинавского погребального обряда. Следует пояснить: скандинавский и славянский обряды, связанные с трупосожжением, были во многих чертах схожи и в зоне этнокультурного контакта испытывали взаимное влияние. Поэтому в рядовых памятниках с малым количеством сопроводительных вещей не всегда можно уверенно отличить славянское погребение от варяжского. Это значит, что 40 отчетливо скандинавских курганов из 600 обозначают минимально возможную долю варяжского населения древнего Тимерёва.
Однако в материалах погребений и на поселении прослеживается тенденция: постепенное уменьшение скандинавского компонента и увеличение славянского. Варяги, первопроходцы извилистых рек, текущих среди лесных дебрей, мало-помалу утрачивали ведущее положение в крепостях и поселениях, лежащих на водных путях Восточной Европы. Кто-то из них ушел дальше, влекомый беспокойным духом авантюризма: в дружину удалого бродяги-конунга, на службу к императору ромеев или королю франков. Кто-то остался тут, женился на мерянке или славянке, родил детей, умер и был похоронен по обычаю предков-скандинавов; но дети его воспитывались уже в иных традициях и скоро забыли про Фрею, Тора и Одина. Впрочем, и славянский Велес, и мерянский бог-медведь уже не имели власти над их душами.
К концу X века на пространствах, пронизываемых восточноевропейскими реками, все необоримее действуют три объединяющие силы: славянский язык, ставший общим для всех; единовластие киевско-новгородского князя, потомка варягов; греческая вера – христианство.
В это самое время поселения на Сарском городище и в Тимерёве прекращают свое существование, передав эстафету Ростову и Ярославлю – новым центрам новой исторической общности.