Мы возвращаемся туда, где когда-то начинали знакомство с древностями Центральной Азии, – в Минусинск, в краеведческий музей.
В одном из его залов за стеклом мы видим странные лица. Их плоть – глина и гипс. Их рты сжаты, глаза закрыты. Они все разные: широкоскулые и узкокостные, раскосые и большеглазые, горбоносые и прямоносые. У каждого свое выражение, свой характер. Суровый воин, добродушный силач, нежный лирик, гордый повелитель, угрюмый отшельник… На некоторых следы цветной раскраски – полосы и узоры. На всех запечатлен покой, особенный покой застывшей жизни, не перешедшей в смерть.
Это изображения, обнаруженные в погребениях таштыкской культуры; для краткости – таштыкские маски. Они есть не только в Минусинском музее, но и в Эрмитаже, и в Государственном историческом музее, и в других музеях и научных центрах Москвы, Петербурга, Сибири. Но нигде они не смотрятся так органично, так живо, как в старейшем музее Енисейского края: здесь они у себя на родине.
Они современники фаюмских портретов, и смысл их существования тот же – сохранить неизменным облик умершего человека. Но создатели фаюмских портретов хотели в смерти и в вечности видеть умершего таким, каким он был в лучшую пору своей жизни. Поэтому фаюмские образы обращены в прошлое. Таштыкские маски представляют умершего таким, каким он должен быть после смерти, – они, можно сказать, соответствуют величию смерти. Они обращены куда-то за пределы времени.
Таштыкские маски – предшественники икон.
Для того чтобы быть иконами, им не хватает одного – святости, нетварного Света, исходящего изнутри.
Внутри их содержалось нечто противоположное Свету: смерть и тлен.
Комментарий специалиста:
«Маски лежат на лицевых костях черепа. Они несъемные, их лепили по лицу трупа либо мумии. Для изготовления маски на всю переднюю половину головы накладывали гипс, смешанный с известняком и песком, затем его заглаживали и чистым гипсом моделировали черты лица, включая уши и подбородок. Специальный вырез оставляли на темени для косы. Гипсовое лицо раскрашивали. <…> В период от смерти до погребения гипсовые лица „ремонтировали“, обновляли раскраску. <…> Маски использовали и при шитье кожано-травяной куклы, в которую вкладывали пепел сожженного покойника»[122].
Таштыкские маски, как и окуневские изваяния, относятся к числу уникальных сокровищ Минусинской котловины – за ее пределами они практически не встречаются, единичные находки известны только в соседней Ачинско-Мариинской лесостепи. О них и о древних могилах, в которых находят их бугровщики, слышал еще Петер Паллас, путешествовавший по Енисею в 1772–1773 годах.
Из «Путешествия…» Петера Симона Палласа:
«Один старик гробокопатель меня уверял, что ему дважды случалось находить сделанные из на фарфор похожей материи тощие человеческие головы обыкновенной величины, раскрашенные зелеными и красными прикрасами.
<…>
Иногда в том же погребу с усопшим вместе лежат еще и сожженные кости в одной куче, наиболее к стенам деревянного сруба; на таковых пепловых грудках наверху положены находились золотые бляшки и другие мелочи»[123].
Сведения Палласа подтвердились спустя 130 лет. В 1902 году А. В. Адрианов изучал курганы тагарского времени на склонах между грядами горы Оглахты, что высится над западным берегом Енисея, и случайно наткнулся на погребения иного типа. На следующий год он раскопал 17 могил на двух участках обширного могильника. В трех погребальных камерах-срубах его ждали впечатляющие находки. Благодаря сухому грунту и герметичности камер здесь сохранились фрагменты кожаной и меховой одежды, головные уборы, изделия из дерева и бересты, человеческие мумии, человекоподобные чучела, сшитые из кожи и набитые травой, и, наконец, те самые маски.
В 1920-х годах в Минусинской котловине были обнаружены и другие погребальные комплексы, родственные Оглахтинскому могильнику; в них – мумифицированные останки, куклы-чучела, к которым в некоторых случаях были приставлены маски, а также остатки трупосожжений («кучки пепла», по Палласу). На основании этих открытий С. А. Теплоухов выделил особую археологическую культуру, хронологически следовавшую за тагарской, и назвал ее таштыкской – по раскопкам на речке Таштык.
Что же касается Оглахтинского могильника, то его исследование в 1969–1973 годах продолжили Эльга Борисовна Вадецкая и Леонид Романович Кызласов.
Комментируют специалисты:
«Один из исследованных Л. Р. Кызласовым комплексов… <…> содержал нетронутое погребение прекрасной сохранности. В яме размещался сруб, герметично закрытый со всех сторон полотнищами березовой коры. В срубе размером 2,5 × 1,5 м находились мумии мужчины и женщины. Лица погребенных были закрыты гипсовыми масками с росписями. Сохранилась одежда… меховые шапки, куртки и штаны, фрагмент юбки, рукавицы (?) и туфли. На теле мужчины были нанесены татуировки. Помимо мумий, в срубе находились так называемые погребальные куклы – кожаные подобия человеческих тел с зашитыми внутри пережженными костями. Под головы мумий и кукол были подложены деревянные чурбаки и кожаные подушки. В погребении находилась деревянная и глиняная посуда, налучье со стрелами и моделью лука, миниатюрная узда и другие предметы»[124].
В таштыкском погребальном обряде все определяется двуединой задачей: избавить усопшего от тления и сохранить его внешний облик надолго – навсегда. Важна не столько сохранность останков, сколько сохранность подобия. По имеющимся данным, общение с покойным в ходе таштыкского ритуала было длительным, могло продолжаться годы. Для этого из его тела следовало извлечь все быстротленное – мозг, внутренности, мышцы, – оставить лишь кожу да кости. Так приготовленного к вечной жизни покойника могли усаживать или даже ставить при помощи опорного каркаса в каком-то священном месте, доступном для посещения. Его тело одевали в богатые одежды, а лицо моделировали из глины и гипса. Маску раскрашивали, причем – интереснейшая деталь – в раскраске можно проследить мотивы, восходящие к окуневским изображениям: поперечные полосы, идущие от носа, завитки на лбу, напоминающие третий глаз.
По прошествии установленного срока заканчивалось общение мертвого с живыми. Тогда его останки переносили в подземный сруб или же предварительно предавали огню, а затем обгорелые кости и пепел помещали в гробницу. В последнем случае изготавливалась кукла, иногда с глиняной маской вместо головы.
Этот длительный, сложный и, по нашим представлениям, жутковатый обряд возник как продолжение и развитие обряда позднетагарского, даже с элементами совсем древнего окуневского, но сложился он во времена новые, тревожные, опасные и переменчивые. Мир ранних кочевников, тот, что родился во времена первого Аржана, умирал, разрушался, а его уцелевшие ответвления под воздействием внешних факторов обретали новую форму и суть. Главным из этих факторов в центре Азии стал выход на историческую сцену народа хунну.
Общность хунну сложилась в степях Монголии и Ордоса примерно тогда же, когда на Южном Урале, в Поволжье и на Дону сложилась сарматская общность. В конце III века до н. э. хунну объединились под властью военных правителей – шаньюев – и перешли в наступление по всем четырем сторонам света. Они едва не сокрушили китайскую империю Хань; они разгромили и изгнали на запад народ юэчжи, которых иногда отождествляют с носителями пазырыкской культуры Алтая. Во II веке до н. э. они установили свое господство на среднем Енисее. Здесь они вступили в контакт с тагарским населением. Контакт этот вряд ли был мирным и, по-видимому, привел к перерождению тагарской культуры в таштыкскую.
Тагарская культура Минусинской котловины просуществовала дольше других культур скифского типа и в поздней своей так называемой тесинской версии дожила, по-видимому, до эры Христовой. Но на этом самом тесинском этапе прослеживаются все более заметные изменения и вариации в погребальном обряде. В погребениях тесинского типа встречаются как признаки мумификации, так и случаи моделирования лиц усопших при помощи глины и гипса. Совсем новую роль в погребальном обряде теперь играет огонь. Он всегда был участником арийских и скифо-сакских ритуалов; в Аржане-2, например, прослежены огромные пятна прокаленной почвы, свидетельствующие о том, что мощные костры горели здесь в течение долгого времени, пока совершались погребения и возводился курган. Но на тесинском этапе огонь входит внутрь погребальных сооружений: деревянные камеры нередко выгорали, и пламя бушевало так сильно, что из глины образовались шлаки. Что это было – ритуальное сожжение или случайное следствие длительного пребывания склепа открытым? Скорее, первое; но и в том и в другом случае вывод один: изменилось отношение к жизни и смерти. Жизнь продолжается после смерти, но не в странствиях усопшего по волшебным мирам, не в полетах на небесном олене, а в костяных и глиняных подобиях человека, очищенных огнем от неустойчивой плоти.
Значит, менялись представления о том, как устроены видимый и невидимый миры. И о месте человека в том и в этом мире. И о том, к чему надо стремиться и чего избегать, о чем печалиться и ради чего приносить жертвы.
Таштыкская культура сложилась, по всей вероятности, в I веке до н. э. – I веке н. э.: на рубеже эр – ветхой и новой.
«Се – творю все новое»[125]. Эти слова Иоанн Богослов услышал и записал на исходе I века н. э.
Начиналось сотворение нового человека. Открывался путь новых подвигов, злодеяний и жертв – путь, ведущий к совершению и завершению творения.
Человек узнавал возможность вечного и совершенного бытия.
Таштыкские маски, как очарованные странники, замерли на пороге вечности и совершенства.
Могильник Оглахты раньше датировали предположительно, на основании сопоставления с материалами тагарских, сарматских, хуннских памятников, I веком до н. э. – I веком н. э. Недавно проведенный радиоуглеродный анализ оглахтинских срубов «омолодил» самый представительный комплекс таштыкской культуры лет на 200–300.
Комментируют специалисты:
«Радиоуглеродное исследование сруба из оглахтинской мог[илы]… <…> показало, что его сооружение может относиться к периоду 260–296 или 372–402 годам н. э. Последующий статистический анализ позволил сделать заключение о значительно большей вероятности позднего интервала»[126].
Если принять более ранний из предложенных интервалов, то бессмертные лики Оглахтинского могильника – современники римского императора Диоклетиана, инициатора Великого гонения на христиан, провозгласившего: «Да исчезнет имя христианское!» Если предпочесть более поздний вариант, то они были созданы примерно тогда, когда Второй Вселенский собор в Константинополе принял формулу православного учения о Троице, а император-христианин Феодосий упразднил тысячелетний ритуал Игр в честь Зевса в Олимпии. Между ранней датировкой и поздней пролегает семь-восемь десятилетий. Вдалеке от берегов Енисея, на берегах Босфора и Тибра, Нила и Оронта, за эти несколько десятилетий совершилось великое историческое таинство – рождение христианского мира.