В VI–IV веках до н. э. скифы были, бесспорно, хозяевами положения в степной и лесостепной зонах Восточной Европы, в предгорьях Кавказа, вблизи берегов Понта и Меотиды. В 515–512 годах до н. э. они успешно отразили натиск Персидской державы Дария, сына Гистаспа, – первой «мировой империи» древности. И сами создали что-то вроде империи: объединение собственно скифских, родственных им и иных покоренных племен, получившее у греческих авторов наименование Великая Скифия. Она простиралась от Дуная до Дона. Как была устроена эта кочевническая держава – мы не знаем. По-видимому, она представляла собой довольно рыхлый и пестрый конгломерат воинских, скотоводческих и земледельческих сообществ, объединяемый традиционной властью священных вождей, которых греки называли «басилеями», а мы переводим этот термин привычным словом «цари». Со скифскими правителями вынужден был вести мирные переговоры сам Александр Македонский.
Но уже в это время с юго-востока в тело Великой Скифии, как клинок, вонзалось неподвластное скифским царям военно-племенное объединение савроматов.
О савроматах впервые сообщает Геродот. Согласно его версии, савроматы – близкие родственники скифов, говорящие на «неправильном скифском» языке. Их главная отличительная особенность – участие женщин в военных занятиях наравне с мужчинами. «Отец истории» даже рассказывает весьма романтичную легенду о происхождении савроматов от амазонок и скифских юношей, совершивших совместный исход на «три дня к востоку от Танаиса и три дня к северу от озера Меотида»[116]. Танаис – это Дон. Стало быть, по сведениям Геродота, савроматы изначально жили возле этой реки.
Вблизи устья Дона, там, где его поток разделяется на несколько рукавов, между Ростовом и Азовом есть станица Елизаветовская, она же Елизаветинская. В 2 км к северу от нее находится обширное всхолмленное поле – Елизаветовское городище, на котором уже более полутора столетий ведутся археологические раскопки греко-меото-савромато-скифского поселения, выросшего в IV веке до н. э. до размеров города. Недалеко от него, у хутора Колузаево, некогда возвышались большие курганы, окруженные множеством малых. Пять великанов, стоявших, как стражи, при входе в Дон и при выходе из него в море, получили прозвание Пять Братьев. Еще в 1871 году четыре кургана, в том числе самый большой, были частично раскопаны таганрогским археологом Петром Ивановичем Хицуновым. Под насыпью «большого брата», в стороне от центра под толстым слоем тростникового тлена на глубине более 9 м, он обнаружил гробницу, сложенную из необработанного камня методом сухой кладки и перекрытую дубовыми бревнами. Увы, она была дочиста ограблена. Во всяком случае, так показалось Хицунову. В своем отчете Археологической комиссии он упоминает в числе находок лишь кости коня и бронзовые украшения конской сбруи.
В 1950-х годах в дельте Дона проводились строительно-мелиоративные работы. В связи с этим решено было полностью раскопать большой Пятибратний курган под снос. В 1959 году к работам приступила экспедиция Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР и Ростовского областного музея краеведения во главе с Валентином Павловичем Шиловым. Насыпь кургана была снята полностью; под ней в яме обнаружился каменный склеп 2-метровой высоты, к которому вел наклонный 15-метровый дромос – наклонный ход. В южной части склепа действительно прослеживались остатки полностью разграбленного мужского захоронения. Но северная часть камеры оказалась не только не раскопанной Хицуновым, но и не тронутой грабителями. Как так получилось? Духи мертвых помешали? Возможно. Но методичные раскопки Шилова преодолели их сопротивление.
Итак, в северной части было второе, притом непотревоженное и богатое захоронение. Останки молодого воина были усыпаны многочисленными нашивными бляшками с изображениями людей и животных. Возле шейных позвонков лежала массивная золотая гривна с фигурками кошачьих хищников на концах да еще ожерелье из золотых колечек и медальонов. На фалангах пальцев рук красовались несколько золотых перстней. Невдалеке на полу склепа лежали в беспорядке золотые пластины, бляшки, бусины – всего 1273 предмета. Возможно, это были украшения одежды, сложенной в мешок или деревянный ларец.
Рядом с погребенным оказалось столько оружия, что им можно было бы обеспечить целый отряд. Стрелы с железными и бронзовыми наконечниками, собранные в 16 колчанов, общим числом 1064, множество дротиков, 3 копья с железными наконечниками, кинжал, пара поножей. И наконец – меч и гори́т.
Не просто меч и не просто горит.
Меч железный в деревянных ножнах; ножны и рукоять обтянуты листовым золотом с рельефными изображениями: схватка крылатых зверей – а под ней фриз: сражение греков с варварами (скифами?). Подобным образом был оформлен и горит, только на нем изображены животные, сцены терзания и эпизоды из Троянского эпоса. Золотые обкладки ножен и горита представляли собой точную копию обкладок аналогичных предметов из громадного и богатейшего Чертомлыкского кургана в Приднепровье – очевидно, оттиснуты с тех же матриц. Оригиналом следует считать украшения оружия из Чертомлыка: рукоять меча, найденного там, украшена золотым орнаментом персидского происхождения; возможно, это трофей, доставшийся Александру Македонскому при завоевании Персии и отправленный им в подарок скифскому царю. Обкладки же меча и горита из Большого Пятибратнего кургана были выполнены по этому, ставшему знаменитым образцу.
Итак, воин, погребенный в низовье Дона, равнял себя с правителями всей Скифии.
Некоторые другие курганы, расположенные близ станицы Елизаветовской, тоже заключали в себе богатые, можно даже сказать, амбициозные погребения. Кроме всего прочего в них были найдены еще 3 железных меча, рукояти и ножны которых были обложены золотом с рельефными изображениями. Правда, нет греков и их мифологических героев; тут шествуют и борются львы, кабаны, хищные птицы, грифоны и змеи. Есть, конечно же, и олень, рога которого превращаются в перья целой стаи Жар-птиц.
Кем оставлены эти погребальные комплексы? Единства мнений нет. Одни ученые приписывают их скифам, другие – меотам, третьи – савроматам. В пользу последней версии говорят особенности устройства подземной части курганов.
Комментируют специалисты:
«Особую группу составляют курганы Нижнего Дона, оставленные, по всей вероятности, сарматами или савроматами, жившими, по данным Геродота, вдоль этой реки. <…> По устройству могилы они существенно отличаются от степных нижнеднепровских и от кубанских курганов: здесь нет характерных для нижнего Днепра подземных камер, катакомб, нет и столбовых деревянных конструкций, подобных кубанским; могилы устраивались в виде более или менее обширной ямы, обложенной по стенам и перекрытой слоями камыша»[117].
«Анализ погребального инвентаря Елизаветовских курганов позволяет подметить сложный узел переплетений различных элементов духовной и материальной культуры, находящейся под некоторым влиянием соседних племен скифов и меотов. В то же время преобладание савроматских черт дает возможность сделать следующий вывод: дельта Дона являлась одной из территорий савроматского этнического (и политического) массива, хотя и со своими специфическими особенностями, вызванными своеобразием расположения этого района»[118].
Как мы уже убедились, здесь, вблизи Понта и Меотиды, культурные традиции разных народов смешивались и дополняли друг друга.
Однако время скифов уходило безвозвратно.
В последние годы IV или в самом начале III века до н. э. после двух столетий процветания Великая Скифия исчезла. Как и почему это произошло – никто доподлинно не знает. Письменные источники не освещают эту, должно быть, драматическую историю. Очевидно, к гибели кочевнической державы привело стечение многих неблагоприятных обстоятельств. Но само это событие произошло стремительно и внезапно. Совсем недавно «царские скифы» разгромили и уничтожили войско Зопириона, наместника Александра Великого, – и вот имя их исчезает из источников. Только что, во второй половине IV века до н. э., были возведены гигантские и богатейшие курганы Приднепровья, такие как Чертомлыкский и Александропольский, – и вдруг строительство курганов в степи к западу от Дона прекращается вовсе. Осколки скифского могущества, правда, еще блистают в Крыму, в низовьях Днепра и Дуная. Но контроль над степью переходит в руки других кочевников и воинов. Античные авторы последующих веков называют их сарматами.
Диодор Сицилийский, автор I века до н. э., утверждает, что сарматы вели долгую, непримиримую и истребительную войну со скифами и полностью очистили от них причерноморско-приазовские степи. Но данные археологии свидетельствуют о временно́м разрыве как минимум в полвека между скифскими и сарматскими памятниками в этих краях. Скорее всего, сарматы воспользовались тем политическим вакуумом, который возник после распада Великой Скифии, добили своих ослабевших предшественников и завладели просторами степи.
Сарматы, выступившие на авансцену истории во второй половине III века до н. э., и савроматы Геродота – не совсем одно и то же. Первые, конечно, потомки вторых. Но сарматская общность занимала территории неизмеримо бо́льшие, чем область расселения Геродотовых савроматов. Вероятно, в образовании сарматского единства приняли участие новые группы кочевников, пришедшие с востока. Культура сарматов близкородственна скифской и савроматской, но и заметно отличается от них. Что, несомненно, унаследовали сарматы от савроматов – так это особенности положения женщины в обществе. В сарматских женских погребениях нередко встречается оружие, такое же, как и в мужских. Многое свидетельствует о том, что женщины в сарматском обществе выполняли важные религиозные, жреческие функции.
В 1864 году в Новочеркасске, столице Войска Донского, совершалось важное событие: строился городской водопровод. Дополнительный резервуар для него решено было устроить на возвышенности. У окраины города красовался неширокий, но крутой холм, который горожане прозвали Хохлач. На нем рабочие начали рытье котлована под бдительным надзором инженера Авилова. Через несколько дней Авилов уже сносился с Императорской археологической комиссией на предмет научного обследования древней могилы, обнаруженной в ходе землекопных работ.
Прибывший на место действия опытный археолог барон В. Г. Тизенгаузен (будущий первооткрыватель гробниц Семибратних курганов) довольно скоро выяснил, что могила, находившаяся под курганной насыпью, была полностью разграблена. Но в насыпи вокруг могилы при внимательном исследовании были обнаружены 4 тайника и в них – серебряная и золотая посуда, серебряные обкладки трона и золотые украшения, очевидно от женского убора, изумительного качества.
Убор, по мнению современных исследователей, принадлежал сарматской женщине, жрице некоего культа, связанного с благополучием и плодородием кочевнических стад.
Вот эти вещи: пара спиралевидных браслетов с изображениями фантастических животных; шейная гривна с двумя ярусами таких же зверей; два закрытых сосуда, округлый и продолговатый, оба на цепочках, оба с изображениями такого же рода; две чаши с ручками в виде копытного животного; множество бляшек в виде оленей и геометризованных фигур. На поверхностях крупов, плеч, ушей и глаз животных, изображенных на гривне, браслетах и на закрытых сосудах, местами сохранились вставки из бирюзы и коралла и имеется множество пустых гнезд, где такие вставки были.
Да, и главное: диадема невиданного великолепия, изумительно тонкой работы.
Она составлена из трех частей, соединенных шарнирами, и украшена вставками цветного камня и стекла, золотыми шишковидными подвесками и жемчугом. В центре – изображение женщины, явно греческое; с двух сторон от нее – хищные птицы. По верху диадемы идет фриз: птицы, козлы, олени, деревья с широкими листьями. Многие детали диадемы утрачены, но и в таком виде она поражает сочетанием античной ясности и варварской роскоши.
Комментарий специалиста:
«Все исследователи… <…> описывая диадему, всегда отмечают в ее декоре сочетание черт античного и варварского искусства. Так, например, фигурки животных и хищных птиц по своим стилистическим признакам относятся к изделиям сарматского полихромного звериного стиля, в то время как форма диадемы напоминает античные калафы, греческий облик имеют верхние фигурки птичек, ободки из бусин и бляшек, розетки и амфоровидные подвески. Крупные вставки из камня и разноцветного стекла продолжают традиции греко-римского ювелирного искусства. Особо следует отметить наличие женской скульптурной головки эллинистической эпохи, которая здесь была использована, видимо, вторично»[119].
В предметах из кургана Хохлач ярко проявляются черты нового художественного стиля, который получил наименование «сарматского звериного». Вещи, во многом подобные этим, были обнаружены в целом ряде курганов сарматской эпохи от Урала до Дуная. Сарматы продолжили изобразительные традиции скифов, но добавили к ним много своего. Прежде всего это стилизация нового типа, усиливающая не символическое, а орнаментальное начало в изображениях. Знак решительно превращается в элемент узора; формы его становятся более грубыми, весомыми – не полет, а тяжкая поступь. Другая особенность сарматского стиля – широкое использование цветных вставок в золотые изделия. Ярчайший (в прямом смысле) пример тому – рукоять и ножны кинжала из кургана Дачи под Азовом: бирюза и сердолик превращают повторяющиеся сцены нападения грифа на верблюда в пестрый и яркий орнамент. Вероятно, эта традиция, как и многое другое в сарматской культуре, пришла с востока вместе с группами кочевников-переселенцев, влившихся в сарматское море: ведь в центральноазиатских изделиях раннескифского времени нередко использовались цветные стекловидные пасты в оформлении деталей фигур животных.
Сарматский звериный стиль, с его роскошью, пестротой и орнаментальностью, оказал большое влияние на изобразительное и прикладное искусство позднего Рима, Византии и так называемых варварских королевств, возникших на руинах Западной Римской империи. И стал последним великим художественным достижением мира кочевников. Никогда уже изобразительное искусство степняков не достигнет того уровня самостоятельности, убедительности и слаженности форм, как в скифские и сарматские времена.