Келермесские и Костромские курганы одни исследователи называют меотскими, другие – скифскими, третьи – скифо-меотскими. Эти разногласия не имеют принципиального значения. Бесспорно, в курганах присутствуют элементы скифской триады; так же бесспорно, что местные традиции проявились и в погребальном обряде, и в изобразительной манере.
Скифское, жестокое, всадническое начало здесь царствует и повелевает; местное синдо-меотское повинуется и… живет по-своему.
Уляп – поселок, не богатый достопримечательностями. Попросту скажем – выглядит он скучно: домики и садики посреди плоской равнины. Сам поселок относится к Адыгее, а поблизости, за рекой Лабой, уже Краснодарский край. До революции селение это, в котором жили адыги, называлось Ульский аул. По его окраине тянулась цепочка из 11 курганов. Один возвышался над соседями – имел высоту около 15 м. Девять курганов были раскопаны все тем же неутомимым Веселовским в 1898, 1908 и 1909 годах.
Самый большой, 15-метровый курганище, как оказалось, был насыпан в два приема. На первоначальной поверхности насыпи, на высоте около 5,5 м, была выровнена площадка; здесь захоронено более пятидесяти лошадей и два быка. В центре под курганной насыпью на уровне материкового грунта прослеживались остатки столбов четырехугольного деревянного сооружения. С его восточной и западной сторон были выявлены по одному ряду из шести столбов каждый и по две конструкции в виде стоек с перекладинами. Самое поразительное – это массовое захоронение жертвенных животных. Вокруг центрального сооружения были обнаружены скелеты 8 быков (вспомним: 8 стержней с фигурками быков были положены рядом с главным погребенным в Майкопском кургане). Скелеты лошадей лежали головой к столбам и к стойкам, по 18 голов у каждого из 12 столбов и с каждой стороны четырех стоек. Итак, 360 лошадей вокруг главного погребения и еще полсотни на верхней площадке.
Масштабы жертвоприношений превосходят все известные в скифском мире. Тут невозможно не вспомнить, что пишет о посмертных скифских гекатомбах Геродот. Правда, в Большом Ульском кургане не были обнаружены останки принесенных в жертву людей. Может быть, они и были, но похоронены где-то отдельно?
Рассказывает «отец истории»:
«…Они умерщвляют 50 человек из слуг удушением (также 50 самых красивых коней), извлекают из трупов внутренности, чрево очищают и наполняют отрубями, а затем зашивают. Потом на двух деревянных стойках укрепляют половину колесного обода выпуклостью вниз, а другую половину – на двух других столбах. Таким образом они вколачивают много деревянных стоек и ободьев; затем, проткнув лошадей толстыми кольями во всю длину туловища до самой шеи, поднимают на ободья. На передних ободьях держатся плечи лошадей, а задние подпирают животы у бедер. Передние и задние ноги коней свешиваются вниз, не доставая до земли. Потом коням надевают уздечки с удилами, затем натягивают уздечки и привязывают их к колышкам. Всех 50 удавленных юношей сажают на коней следующим образом: в тело каждого втыкают вдоль спинного хребта прямой кол до самой шеи. Торчащий из тела нижний конец кола вставляют в отверстие, просверленное в другом коле, проткнутом сквозь туловище коня»[115].
Погребальный ритуал Ульских курганов в чем-то отличается от описанного Геродотом, в чем-то соответствует ему. Очевидно, и здесь происходило смешение традиций. Намек на это – жертвенные захоронения быков по соседству с конями.
Центральное сооружение Большого Ульского кургана было полностью ограблено; Веселовский ничего не нашел в нем, кроме каменной плиты с четырехугольным отверстием (возможно, жертвенника). Тем не менее в этом и в соседних курганах в разных местах были обнаружены довольно многочисленные вещи, по-видимому потерянные грабителями: фрагмент золотой обивки с рельефными изображениями; золотые бляшки в виде хищника из семейства кошачьих, весьма напоминающие фигурки из Аржана-2. Другие бляшки, изображающие оленя, хищника, птицу; удила, псалии, конские налобники и прочее. Материалы эти и сами курганы обычно датируются временем со второй половины VII по первую половину V века.
Особенно, пожалуй, примечательны бронзовые навершия, отчасти подобные келермесским, отчасти оригинальные. Одно – прорезное конусовидное, с головой рогатой и ушастой птицы (грифона) наверху. Еще три – грушевидные, тоже прорезные, увенчанные головой быка; голова сия выполнена в манере вовсе не скифской – скорее, местной, кавказской. Наконец, два плоских, изображающих стилизованную голову птицы с несколькими схематизированными птичьими головами по краям и с привешенными колокольчиками. Эти два навершия при всем своеобразии оформлены вполне в русле звериного стиля с его огненной криволинейностью, загадочностью, текучестью образов.
История Ульских курганов имела интересное продолжение. В 1981–1983 годах экспедиция Музея искусства народов Востока во главе с Александром Михайловичем Лесковым проводила исследования того, что осталось от Ульского комплекса. И было обнаружено многое, до чего не докопался Веселовский. А именно скифо-меотские захоронения и подкурганные святилища. Тут-то и явился на свет божий замечательный предмет, ставший ныне одним из символов Адыгеи.
Его обычно называют ритоном, но это не совсем верно. Ритон – это сосуд для питья, нередко в виде головы животного; пьют из него через отверстие, расположенное внизу. Сосуд, найденный Лесковым в четвертом Ульском кургане, не имеет такого отверстия, зато снабжен ножкой, которой не должно быть у «правильного» ритона. Все это не мешает ему быть прекрасным произведением искусства. Правда, искусства не скифского и не меотского, а древнегреческого, классической эпохи, конца V – середины IV века до н. э. Это золотокрылый и золотогривый серебряный конь; передние ноги его (увы, одна нога, вторая утрачена) занесены в галопе; тело переходит в воронковидное тулово сосуда, на коем красуются два фриза из накладного золота со сценами битвы богов с гигантами.
Как попал сей классический эллин под насыпь кургана, посреди диких степей, населенных меотами и скифами? На этот счет можно строить разные предположения. Но так ли уж это удивительно? По меньшей мере с конца VII века до н. э. носители скифской всаднической культуры находились в контакте еще с одним соседом – с греками, которые как раз в это время начали основывать свои колонии по берегам Понта Эвксинского – Черного моря и Меотиды – моря Азовского.
Особенно тесен этот контакт был вблизи побережья. Надо сказать, скифы, меоты, синды не были морскими людьми; великой воды они чуждались. По этой причине им нечего было делить с греками, которые, в свою очередь, не стремились продвинуться вглубь континента. Поэтому между греческими поселениями и скифо-меотскими племенными союзами складывались отношения более или менее терпимые, основанные на взаимной выгоде. Греки стали поставщиками ремесленных изделий для местных жителей и предметов роскоши для скифских вождей; кочевники-скифы снабжали греков продукцией скотоводства.
Памятник такого греко-скифо-синдо-меотского симбиоза – курганы Семь Братьев, расположенные в одном дне пешего пути от греко-синдской Горгиппии и в двух-трех днях пути от Фанагории и Гермонассы.
Эти огромные курганы V–IV веков до н. э. были исследованы в 1875–1878 годах бароном Владимиром Густавовичем Тизенгаузеном, археологом, востоковедом и нумизматом. Тизенгаузен работал добросовестно, но методики раскопок того времени были весьма несовершенны. Поэтому ясны не все детали устройства Семибратних курганов и находившихся в них погребений.
Ясно, что три кургана были разграблены практически полностью, один – частично; в трех курганах погребения сохранились хорошо. Внутреннее устройство курганов отличалось некоторыми особенностями. В первом (разграбленном подчистую) кургане погребальная камера имела каменные стены и бревенчатое перекрытие. Во втором кургане, высота которого ко времени раскопок составляла 18 м (один из самых больших курганов скифского мира!), погребение находилось в склепе из сырцовых кирпичей. На полу в два ряда лежали скелеты 13 коней, а в углу на особом помосте – останки погребенного, воина и вождя. О его воинском статусе свидетельствовал панцирь из кожи с нашитыми железными и бронзовыми чешуйками (некоторые чешуйки были обтянуты золотой фольгой). На груди панциря красовалась серебряная с золотом бляха в виде оленухи, кормящей олененка, и птицы с раскинутыми крыльями. Тут же было найдено много золотых нашивных бляшек. Рядом лежали меч, наконечники копий и стрел, а также ритон, кубок, чаша и прочая утварь, драгоценная и попроще. Почти все эти вещи были выполнены в греческом стиле, очевидно греческими мастерами; многие изображают существ из греческой мифологии: сфинксов, горгон, сову-Афину, Силена…
Многие, но не все. Среди эллинской круговерти попадались и существа, явившиеся из степей и далеких гор, из загадочной страны – прародины скифов. Таковы лежащие олени и идущие львы – они явно сделаны руками греческих мастеров, но по описаниям заказчиков, помнивших свои скифские корни. Еще заметнее присутствие скифо-сибирских мотивов в деталях конской сбруи. Налобные украшения в виде головы оленей, уздечные бляшки, изображающие кабанов, оленей, и особенно – бляшки в виде птичьей головы с хищно загнутым клювом – вновь заставляют вспомнить Аржан, Тагар, Пазырык.
Точка самого тесного сближения скифского мира с греческим – курган Большая Близница у самого берега Понта Эвксинского, воздвигнутый в IV веке до н. э. Он имел высоту 15 м и диаметр насыпи около 110 м. Копали его трижды: в 1864–1866, 1868, 1883–1884 годах. Открыто было несколько богатейших гробниц. Захоронения тел в деревянных саркофагах соседствовали в них с сосудами, хранившими пепел сожженных покойников. На стенах одного из склепов имелась красочная роспись в греческом духе. Украшения, найденные в женских погребениях, великолепны, можно сказать, совершенны – и они абсолютно греческие. Но по крайней мере в одном из них – в золотой пекторали, осенявшей грудь покойницы, – внезапно проступают черты, чем-то напоминающие нагрудное украшение царицы из кургана Аржан-2: то же шествие зверей от узких концов к широкой середине. Звери и те же, и не те: бараны, козлы, собака, бык, антилопа… Но вот таинственно-надмирного персонажа, ветвисторогого оленя, небесного спутника скифов, здесь нет.