Мерзлотные образования в подкурганных погребениях до сих пор обнаружены только в горных долинах Саяно-Алтая, и более нигде в мире.
Первым открыл это явление этнограф, археолог и путешественник Василий Васильевич (Вильгельм Фридрих) Радлов. В 1865 году, совершая труднейшее путешествие через горные хребты Западного Саяна и Алтая, он добрался до северных подножий массива Белухи. Добросовестный и методичный исследователь немецкой выучки, он и по пути не забывал осуществлять археологические работы. Именно им впервые были научно раскопаны курганы в Туве и в Горном Алтае. Близ верховий Катуни, в местности Катанда, Радлов раскопал несколько курганов. В самом большом из них, имевшем насыпь диаметром около 30 м, в погребальном срубе на глубине около 3 м оказалась глыба заледеневшего грунта, а в ней – вещи, подобных которым никогда дотоле не видели археологи. Меховой нагрудник с нашитыми на него деревянными фигурками коней. Меховая шуба с украшениями из кожи, дерева и золотой фольги. Еще одна шуба, крытая шелком, короткая, но с длинной фалдой, по форме напоминающая фрак. Эти вещи сейчас украшают экспозицию Государственного исторического музея.
Большой Катандинский курган был ограблен; в руки Радлова попало лишь то, что грабители по какой-то причине бросили или забыли, не успели унести. Тем не менее сам факт обнаружения древней одежды и изделий из дерева и кожи в прекрасной сохранности должен был произвести сенсацию и подтолкнуть ученых к поиску новых такого рода объектов в горах Алтая. Но продолжение открытия последовало только через 64 года, когда М. П. Грязнов раскопал первый Пазырыкский курган. А по-настоящему это археологическое чудо было оценено только после публикаций работ Руденко о курганах Пазырыка, Башадара и Туекты в 1950-х годах.
Почему мерзлотные погребения так долго не привлекали должного внимания ученых? Главным образом потому, что они считали Саяно-Алтай далекой периферией культурного мира древности и не верили в то, что там, в тысячах верст от Эллады, Ассирии, Персии, Китая, мог существовать самостоятельный центр цивилизации, причем особой цивилизации, построенной не на основе оседлого земледелия, а опирающейся на кочевое и полукочевое скотоводство выпестованной не в городских центрах, а на стойбищах в долинах среди гор.
«Цивилизация» – понятие неудачное. Произведенное от латинского слова «цивитас», то есть «право римского гражданства», оно изначально предполагает разделение всех людей на полноправных и неполноправных, римлян и варваров, высших и низших, цивилизованных и нецивилизованных, в конечном итоге – на полноценных и неполноценных. Таковой принцип высокомерного и презрительного разделения лежал в основе методологии гуманитарных наук вплоть до середины XX века. На этой же идеологической почве выросли империализм, колониализм, нацизм, расизм, фашизм… Уроки недавнего прошлого – социальные революции, ужасы нацистских режимов, мировые войны, распад колониальных империй – заставляют нас отказаться от римского высокомерия и вспомнить слова апостола Павла: «Нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос»[110]. Понятие «цивилизация» сохранилось в науке, но его содержание должно быть в корне пересмотрено. Цивилизация есть совокупность достижений человеческого духа и разума, а не набор формальных признаков, даже таких значимых, как наличие городов, письменности, сводов законов или технологии обработки металлов.
Мы вправе говорить о мире древних кочевников и полуоседлых скотоводов как об особенной цивилизации, имевшей свои истоки и корни и по своему историческому значению не уступающей цивилизациям Средиземноморья, Ближнего и Среднего Востока, Индии и Китая.
У того факта, что бесценная информация и прекрасные вещи, сохраненные в мерзлотных погребениях Саяно-Алтая, так долго ждали своего часа, есть и более простое объяснение: труднодоступность мест, где такие погребения встречаются. Для образования мерзлотных массивов в камерах могильных ям необходимо сочетание многих факторов, среди которых наипервейшими являются особенности климата и почв, свойственные высокогорным изолированным долинам и плоскогорьям центра Азии. А попадать туда ох как трудно, причем сейчас, пожалуй, труднее, чем сто лет назад. Радлов или Грязнов проходили к местам своих научных открытий конными тропами, на лошадях. Современные археологические экспедиции немыслимы без автотранспорта. Но конь пройдет там, где не проедет никакой вездеход.
Одно из мест на Алтае, куда не во всякое время пробьется даже хороший внедорожник, – плато Укок на границе России с Казахстаном, Монголией и Китаем. Оно расположено к югу от Белухи на высоте 2000–2600 м над уровнем моря. Ни одна дорога сюда не ведет. Ни один населенный пункт на всем его пространстве не значится. Места прекрасные и пустынные, покрытые тундровой и альпийской растительностью, изобильные озерами.
Через плато с юга на север протекает река Ак-Алаха, собирающая в себя все текучие воды Укокского плато и уносящая их вниз, в направлении Катуни. В стародавние времена местность вблизи ее берегов была куда более людной, чем сейчас. По реке проходил важный путь к перевалу Канас, преодолев который можно было спуститься на равнины Уйгурии и Монголии. Путь этот стимулировал жизнь людей на суровом высокогорье.
Наследие древних обитателей Укока – курганы.
В 1990–1995 годах на Укоке работала экспедиция Сибирского отделения Российской академии наук во главе с Вячеславом Ивановичем Молодиным и Натальей Викторовной Полосьмак. Главный результат – открытие ряда курганов пазырыкской культуры с заледенелыми могилами. Некоторые из них оказались к тому же неграблеными. Погребены в них были не цари и не предводители племен, а представители «среднего слоя» общества позднескифского времени: владельцы стад и табунов, хранители горных проходов, воины и их жены. Но тщательность и многодетальность, с которой их соплеменники совершали заупокойные обряды и строили погребальные сооружения, была не меньшей, чем при создании царских курганов. Причем похоже на то, что древние обитатели Укока знали об эффекте подкурганной мерзлоты. Не исключено, что глубина ямы, размеры сруба, высота насыпи определялись именно стремлением сохранить нетленными тела усопших в мерзлом грунте, как в погребе-леднике.
В первом кургане могильника Ак-Алаха-1 под каменной насыпью в яме глубиной около 3 м, засыпанной камнями и грунтом, находился лиственничный сруб площадью 4 × 4 метра из семи венцов, перекрытый бревнами от разобранного наземного строения (по-видимому, жилища – такие многоугольные деревянные юрты и сейчас строят алтайцы). Внутри сруба находился еще один, пятивенцовый. В нем – две колоды, красиво и тщательно изготовленные из лиственницы. В большей колоде в вытянутом положении на правом боку был похоронен мужчина лет 45–50. В меньшей колоде, в таком же положении, – юная женщина, лет 16–18. Рядом со срубом на дне ямы были обнаружены сильно разрушенные скелеты девяти лошадей. По состоянию лошадиных зубов было установлено, что захоронение совершалось весной. Видимо, из-за этого трупы лошадей и людей сохранились плохо – истлели за лето. Но уже в течение следующей зимы в погребальной камере и над ней образовался двухметровый слой мерзлоты, благодаря чему в прекрасной сохранности оказались деревянные изделия и некоторые предметы одежды: войлочные головные уборы, меховые шубы, шерстяные штаны, войлочная обувь. Они-то и стали самыми ценными находками, сделанными в первом из укокских курганов.
В следующие годы были исследованы другие курганные могильники на Ак-Алахе и ее притоках. Одним из самых насыщенных бесценными материалами оказался 3-й курган могильника Верх-Кальджин-2. В нем были обнаружены хорошо сохранившиеся мумифицированные останки молодого мужчины со своеобразной прической (стрижкой на лбу и длинными косами на затылке) и с татуировкой на плече. Татуировка изображает копытное животное, видимо оленя, у которого на рогах обозначены птичьи головы с хищными клювами. По стилю она очень похожа на татуировки вождей из Пазырыкских курганов. Наибольший интерес представляет одежда верх-кальджинского юноши, сохранившаяся практически полностью: войлочная шапочка с украшением в виде головы птицы и нашитыми деревянными фигурками оленей и лошадок (вспомним мужской головной убор из Аржана-2), шуба, войлочные сапоги-чулки с кожаной подошвой, шерстяные штаны.
Рассказывает руководитель раскопок:
«Штаны пазырыкского воина, в которых он был похоронен, сшиты… <…> из плотной шерстяной ткани саржевого переплетения. Сырьем послужила шерсть овец, в качестве примеси добавлена шерсть верблюда. Ткань окрашена куском в красный цвет красителем краппом, полученным из корней растения марены. Фасон штанов очень прост и распространен – две сшитые штанины, соединенные между собой квадратной вставкой. На них хорошо заметны следы носки: заплата и штопка. Штаны держались на поясе шерстяным плетеным шнуром. Зауженные книзу штанины заходили далеко за колено. Они заправлялись в высокие (выше колена) войлочные сапоги-чулки с раструбом и мягкой подошвой. На голое тело была надета короткая шуба из хорошо выделанной овчины мехом внутрь, без воротника. Особенностью шубы является „хвост“ – фалда из овчины размером 57 × 49 см, пришитая сзади. Шуба отделана полосками резной кожи, собольим мехом, кисточками из окрашенного в красный цвет конского волоса, черным мехом жеребенка»[111].
Не менее интересным оказалось женское погребение в первом кургане могильника Ак-Алаха-3, раскопанное в 1993 году. Сверху, на перекрытии погребального сруба, находилось более позднее захоронение мужчины и трех коней. Грабители разорили его и, сочтя свою миссию выполненной, удалились. Внутрь сруба они не проникли. Археологов ждало непотревоженное погребение.
Когда перекрытие сняли, все внутреннее пространство сруба оказалось заполнено льдом. Под его толщей обнаружился гроб-колода. Вскрыли его. В гробу, похожая на огромный кокон, лежала белая глыба льда. Но вот лед постепенно удалили – и миру явилась молодая женщина, жившая на холодных просторах Укока и похороненная здесь в незапамятные времена. Она была одета в просторную шелковую рубаху с рукавами, длинную шерстяную юбку, окрашенную в три оттенка красного цвета и подпоясанную толстым шнуром с кистями, и в войлочные сапоги-чулки, украшенные цветным орнаментом. Самым необычным в ее погребальном костюме был головной убор, соединенный с париком.
Рассказывает руководитель раскопок:
«Парик надевался на обритую голову. Его основой являлась войлочная шапочка, к которой в два слоя были пришиты волосы. Между ними помещалась черного цвета пластичная масса, придававшая форму и объем всему сооружению… Прядь волос на темени заворачивалась в кусочек войлока и плотно обматывалась шерстяной веревочкой. Благодаря этим манипуляциям такая прядь стояла прямо, и на нее надевали плетенный из красных шерстяных ниток накосник. В вершину этого сооружения была воткнута бронзовая булавка, увенчанная изображением оленя, стоящего на шаре… На парик была прикреплена очень важная деталь – навершие в виде пера, высотой 68,5 см, сделанное из войлока, обтянутого черной шерстяной тканью и держащегося прямо благодаря вставленной внутрь палочке. На этом навершии были укреплены 15 деревянных фигурок птиц, уменьшающихся в размерах, как матрешки»[112].
Этот фантастический головной убор, вероятно, был создан специально для погребения или для каких-то особо важных и редких прижизненных церемоний. Самая заметная его деталь – шпилька с оленем, снова заставляющая вспомнить Аржан-2. Между двумя памятниками расстояние во времени не менее 300 лет. Традиции сохранялись и в чем-то менялись. Ветвисторогий олень по-прежнему царствовал надо лбом покойной, но выше его в недосягаемую даль взлетели неведомые аржанскому времени птицы.
Женщину из Ак-Алахинского кургана ждала необычайная посмертная судьба. Из-за нее разгорелись страсти через 23 столетия после ее безвременной смерти.
Ее назвали Алтайской принцессой и прародительницей алтайцев, хотя по своему антропологическому типу она, как и большинство погребенных в курганах Укока и Пазырыка, ярко выраженный европеоид иранского типа, а современные алтайцы – в основном монголоиды.
Разрушительное землетрясение 2003 года стали объяснять тем, что покой прародительницы нарушили археологи, хотя землетрясение совершилось через 10 лет после раскопок.
По всему Алтаю развернулась кампания за возвращение мумифицированных останков «принцессы» из научного центра в Новосибирске на Алтай и об их захоронении на прежнем месте, хотя это означало бы попросту уничтожение этих самых останков.
За всем этим громким, но невнятным гулом, к которому примешивались голоса корыстных чиновников и расчетливых политиков, можно было уловить один праведный мотив. Алтай – родная земля и для его нынешнего народа, и для тех, кто был погребен в алтайских курганах много столетий назад. Духи умерших охраняют эту землю. Даже если они не являются генетическими прародителями современных алтайцев, они – их предки по духовно-культурной преемственности. Археологи обязаны учитывать мысли и чувства коренных жителей, когда принимаются за раскопки могил их предков, когда готовятся – даже с лучшими намерениями – потревожить покой духов этих мест.
Впрочем, и местные жители должны понимать, что целью работ археологов является не кладоискательство, а извлечение из бездны прошлого той жизни, которая кипела на этой земле когда-то. Восстановление исчезнувшего.
Женщина, погребенная в кургане на Ак-Алахе, вернулась на Алтай. Специально для нее в Горно-Алтайске, в реконструированном здании музея был оборудован зал особого хранения, в коем установлена камера-саркофаг с постоянным температурно-влажностным режимом.
Уроженка высокогорного Укока, хранительница традиций исчезнувшего скифского мира, она обрела новое погребение в столице Горного Алтая, и здание Национального музея стало для нее надмогильным сооружением.