Чуйский тракт, главная транспортная артерия Горного Алтая, спускается с Семинского перевала вдоль речки Туекты в широкую долину реки Урсул. В 8 км от места впадения Туекты в Урсул при дороге раскинуло свои пыльные объятия-улицы село Каракол. Близ села есть несколько древних курганных могильников. Один из них был раскопан в 1985–1986 годах новосибирскими археологами под руководством Владимира Дмитриевича Кубарева. Курганы имели прямоугольные каменные ограды и содержали в себе погребения в ящиках-гробницах, сложенных из каменных плит. Погребальные сооружения, обнаруженные в могилах вещи, черты погребального обряда позволили выделить особую культуру – каракольскую. По многим признакам она оказалась очень близка к окуневской культуре. Совпадают и датировки: эпоха средней бронзы, первая половина 2-го тысячелетия до н. э. (хотя и в этом случае нет хронологической ясности: некоторые радиоуглеродные даты удревняют каракольские материалы на несколько столетий). Позднее были выявлены еще два погребальных комплекса каракольской культуры – возле сел Озерное и Беш-Озек.

Самое удивительное в каракольских погребениях – это хорошо сохранившиеся изображения на плитах гробниц, выполненные выбивкой, гравировкой и – уникальное явление! – росписью красками трех цветов: красного, черного и белого. Всего изображений в Караколе более 60, в Беш-Озеке – 9. Это единственный до сей поры известный пример многоцветных росписей столь древнего возраста в Сибири[81].

Красная и черная краски изготовлялись, по-видимому, из охристых глин и угля с добавлением сукровицы, благодаря чему очень хорошо сохранились. Такими же красками были раскрашены и лица некоторых погребенных.

Изображения на стенках каракольских гробниц хоть и не так замысловаты, как окуневские изображения, но впечатляют не меньше – своей яркостью, подвижностью и необычайным обликом персонажей.

Рассказывает руководитель раскопок:

«На рисунках или, точнее, в полихромных росписях каменных гробниц Каракола изображены странные получеловеческие-полузвериные фигуры. Кто они? Шаманы? Жрецы? Духи – добрые или злые? А может быть, божества? Вполне возможно, и те и другие»[82].

Да уж, странности этим существам не занимать. При этом в них присутствует своеобразная реалистичность, некая правда поз, жестов, движений. Вот, например, страшненькие и забавные «зайчики» – стройно-удлиненные красные фигуры с белыми мордами (лицами? личинами? масками?), длинными, торчащими вверх черными ушами и раскинутыми в стороны руками с огромными трехпалыми когтистыми ладонями. Они фантастичны, но живы, они как будто надвигаются на нас, произнося грозные заклинания вроде «Ути-пути!» или «Эники-беники!». Вот быстро шагающие человечки с раскидистыми кустами-лучами на голове. Вот какие-то черно-белые «индейские вожди» с перьями-лучами вокруг головы. Они держат в руках длинные, до земли свисающие предметы типа ракеток. Или это сложенные крылья? Сейчас они поднимут их и полетят. Пернатость свойственна этим созданиям, ведущим энергичный хоровод вокруг покойника. Тут есть и птицы, и птицелюди, и птицезвери. Есть зверолюди. Есть люди с рогами или в невероятных шапках, напоминающих баклажаны, тараканьи усы, грибы. Они стоят, идут, подпрыгивают, взлетают, висят в воздухе…

Это – карнавал в могиле, танец ряженых, маскарад.

Рассказывает руководитель раскопок:

«На лицах отдельных персонажей показаны не только глаза, брови, но и ритуальная раскраска поперечными полосами. На голове – украшения в виде перьев-лучей или очень сложные по конструкции головные уборы, которые одновременно служили и масками. Можно предположить, что все фигуры, окружающие погребенного с четырех сторон, изображены именно в масках. <…>

К звериным маскам, перчаткам и обуви с острыми когтями следует прибавить плотно облегающую тело одежду, сшитую, наверное, из целой звериной шкуры. Такая одежда с шерстью на спине и хвостом показана на двух фигурах, нарисованных черной краской. На одной из них редким изобразительным приемом (белыми точками на черной краске) передана пятнистость шкуры. На этой же фигуре оригинально изображена и обувь в виде сапожек, которые, однако, могли имитировать и мягкие лапы хищного зверя. Звериная сущность других нереальных фантастических существ Каракола подчеркнута устрашающими острыми когтями на трехпалых конечностях. Наверное, они, по представлениям древних, были весьма необходимы и полезны в борьбе со злыми духами»[83].

Конечно, перед нами персонажи какой-то мистерии, мифологические монстры, спутники загробных странствий или, вполне возможно, люди, переодетые в их священные одежды.

Рассказывает руководитель раскопок:

«Вероятно, на плитах Каракола запечатлен один из кульминационных моментов реального театрализованного действа, связанного с ритуалом проводов души умершего. В нем принимала участие, можно предположить, целая группа людей, одетых в звериные костюмы и маски и таким путем перевоплотившихся в духов-предков, защитников и покровителей, проводников в иной, потусторонний мир»[84].

Каракольские изображения, безусловно, родственны окуневским. Есть сходные, почти тождественные образы: солнцеголовые люди, рогатые личины. Но главное, что их роднит, заключается не в деталях и не в сюжетах. В них бьется пульс тайновидения. Приподнять покровы, скрывающие тайну жизни и смерти. Заглянуть за темную завесу, проникнуть туда, где не бывал никто, и вернуться живым. Они сродни волшебной сказке – ведут нас в тридевятое царство. Путь туда извилист и труден; по дороге пугают нас всяческие страшилища, являются таинственные помощники. В конце пути ждет нас солнечноликий царь, испытатель наших сердец, исполнитель наших желаний. Из его царства возвращаемся мы обновленными.

Окуневско-каракольский изобразительный феномен свидетельствует о том, что во 2-м тысячелетии до н. э. в Центральной Азии, в предгорьях и горных долинах Алтая и Саян, творилась напряженная духовная работа, осуществлялся поиск ответов на вопросы о происхождении мира, о смысле бытия, о тайнах жизни, смерти, о посмертной судьбе человека. Являлись откровения, которые сродни откровениям библейских пророков.

Носители окуневской и каракольской культур не знали письменности или, точнее, не оставили нам письменного изложения своих духовных исканий и открытий. Созданные ими изображения не предназначались для долгого рассматривания и по большей части были вскоре после их создания скрыты во мраке могил. Но нет никакого сомнения в том, что отзвуки и отсветы их озарений присутствуют в духовных учениях и практиках последующих веков: в ведических и авестийских культах, в тюркском тенгрианстве, в тибетском бон, в алтайском бурханизме, в камланиях сибирских шаманов, в тибето-монгольской мистерии Цам.

В самом деле, некоторые маски этого красочного духовного действа, совершаемого поныне в буддийских монастырях Тибета, Монголии, Бурятии, Тувы, как будто срисованы с каракольских фигур и окуневских личин.