Минусинская котловина – особенная страна на юге Сибири. Со всех сторон она окружена горами. На западе – Кузнецкий Алатау; на юге – бесчисленные хребты и вершины Западного Саяна; на востоке – необозримые вздыбленные пространства Восточного Саяна. С юга на север стремятся водные потоки. Енисей, вырвавшись из каменных объятий Саян, выбегает на широкий простор долины и, вобрав в себя силу рек Кантегира, Ои, Абакана, Тубы, уходит к Карскому морю. Межгорные впадины перемежаются невысокими разлапистыми кряжами. Обширные всхолмленные степные пространства окаймлены тополиными и березовыми рощами по берегам рек, тайгой – на склонах гор. Енисей делит Минусинскую котловину между Красноярским краем и Республикой Хакасией. Правый берег – красноярский, левый – хакасский.
Природные условия Минусинской котловины благоприятны жизни человеческой. Зима здесь сурова, но малоснежна, что дает возможность пасти скот круглый год; лето жаркое и сравнительно влажное; почвы плодородные. Ландшафт разнообразен: есть разнотравные и ковыльные степи, есть долины, удобные для земледелия, есть и богатая ягодой и зверем тайга. Поэтому населена эта благословенная страна была издавна. Жили здесь древние охотники, мастера обработки камня, кости и рога. В 3-м тысячелетии до н. э. в минусинские степи с запада пришли носители афанасьевской культуры. Они привели с собой многочисленный скот, принесли навыки земледелия, архаичные технологии металлургии и металлообработки. С этого времени на протяжении тысячелетий Минусинская котловина вбирала в себя волны переселенцев со всех четырех сторон света. В ней, как в закрытой посуде, различные племена и культуры кипели и сплавлялись в обновленном единстве.
Вследствие этого Минусинская котловина – настоящая археологическая сокровищница. Курганы, обрамленные камнями, иногда циклопически-огромными, разбросаны повсюду в хакасской степи, в предгорных долинах и логах. Обширные скопления петроглифов встречаются по отвесным поверхностям скал. На вершинах каменистых гор попадаются древние крепости-святилища – све, этакие замки эпохи бронзы. Воды Енисея, Тубы, Абакана, размывая берега, то там, то сям обнажают древние погребения и остатки поселений. Благодатные места для музейного собирательства. Этим делом занялся в 1870-х годах Николай Михайлович Мартьянов, провизор по профессии и просветитель по призванию. Его стараниями в Минусинске был основан музей, существующий и поныне.
Современный посетитель музея, пройдя залы природоведческой экспозиции с различными минералами и любовно сделанными чучелами животных, попадет в стеларий – двухсветное пространство, наполненное живым, как будто движущимся камнем. Неровные плиты покрыты фигурками разнообразных зверей и человечков с луками; высоко торчащие оленные камни несут на себе символические изображения оружия и священных оленей. Но самые необыкновенные, потрясающие, завораживающие – изваяния и стелы окуневской культуры. Фантастические многоглазые лики с рогами-антеннами (такими, наверное, пророк Иезекииль представлял многоочитых херувимов); отверстые пасти, антропоморфные и зооморфные фигуры, вписанные друг в друга… Не менее представительна коллекция подобных изображений в Хакасском национальном краеведческом музее в соседнем Абакане. Здесь чудовищные и обаятельные лики прячутся в полусумраке нового зала, закрытого от дневного света; их тела кажутся танцующими под музыку искусственной подсветки.
Залы музеев ограничены стенами, но экспозиция продолжается на сотни километров за их пределами. Степное хакасское левобережье Енисея, просторное и безлюдное, оживлено особенным населением – каменным. Из земли растут каменные стволы, похожие на людей. Их много. Еще больше этих вечных витязей лежит в земле, скрыто под кровами древних курганов. Среди них выделяется особое племя: камни, глядящие в мир странными трехглазыми ликами. Хакасы до самого недавнего времени почитали их, совершали им жертвоприношения. Да, впрочем, осторожно почитают и сейчас.
Для науки степные изваяния Енисейского края открыл Даниэль Готлиб Мессершмидт, обследовавший в 1721–1722 годах земли между Солгонским кряжем и Саянским хребтом, только что присоединенные к Российской державе. Он описал несколько такого рода памятников, обнаруженных им вблизи рек Бюрь, Уйбат, Есь, и два из них зарисовал. От местных кочевников он узнал, что камни сии установлены в незапамятные времена и что ни отцы, ни праотцы не знали, какие люди воздвигли их.
Впоследствии степные изваяния Минусинской котловины привлекали внимание многих ученых-путешественников. В XVIII веке о них писали, их зарисовывали, их пытались понять Г. Ф. Миллер, И. Г. Гмелин, П. С. Паллас; в XIX – начале XX века – Д. А. Клеменц, В. В. Радлов, А. В. Адрианов, И. Р. Аспелин и иные светила науки. Но систематическое их изучение началось в лихое время на исходе Гражданской войны.
Год 1920-й в Минусинском округе выдался беспокойный, кровавый. Преследуемые красными, в сторону Урянхая пробивались недобитые колчаковские отряды; к востоку от Саян копил силы для броска на запад степной демон барон Унгерн; в Хакасии объявился и повел беспощадную войну против красных «Горно-конный партизанский отряд» неуловимого атамана Соловьева… Кругом шла война без фронта и флангов, беспощадная и непредсказуемая. В это самое время двое студентов физико-математического факультета Томского университета, Михаил Грязнов и Евгений Шнейдер, решили предпринять путешествие с познавательными целями по предгорьям Западного Саяна. Сплавляясь по Енисею, отважные искатели непроторенных путей повстречали у деревни Батени экспедицию археолога Сергея Александровича Теплоухова. Ему самому было всего 32 года, но для студентов он, конечно же, был великим авторитетом и мэтром. Эта встреча определила судьбу обоих юношей, в особенности 18-летнего Грязнова: он станет археологом, одним из первооткрывателей мира древних кочевников Сибири… Тогда, в 1920 году, оба они, и Грязнов, и Шнейдер, присоединились к экспедиции Теплоухова и в следующие годы продолжили работу в ее составе.
Грязнов и Шнейдер всерьез занялись обследованием древних каменных изображений Хакасии – и тех, что хранились в Минусинском музее, и тех, что стояли в степи, и тех, что были обнаружены экспедицией при раскопках погребальных сооружений. Классифицируя их, молодые исследователи выделили группу изваяний и стел числом 55, у которых имелся характерный признак: изображение лица, вернее, рогатой личины-маски, часто разделенное поперечными линиями на две или три части. Эти изображения они отнесли к эпохе поздней бронзы, к карасукской культуре, незадолго до того выявленной и описанной их учителем Теплоуховым.
В 1933 году Теплоухов и Грязнов были арестованы по выдуманному «делу Российской национальной партии». Теплоухов погиб в тюрьме, Грязнов приговорен к трем годам ссылки; работу на среднем Енисее он смог возобновить только через 20 лет. В 1937 году дошла очередь и до Шнейдера: он, к тому времени известный этнограф и лингвист, был арестован, приговорен к высшей мере и расстрелян.
А исследование степных каменных истуканов продолжалось. В послевоенные десятилетия в Хакасии при раскопках нескольких курганов, значительно более ранних, чем карасукские, были обнаружены каменные плиты с изображениями описанного типа. Теперь их стали относить к афанасьевской эпохе или даже к более ранним временам – к неолиту. Однако в 1962–1963 годах ленинградский археолог Глеб Алексеевич Максименков, ученик Михаила Петровича Грязнова, исследовал могильник Черновая VIII, где было обнаружено множество плит с изображениями (порой весьма причудливыми) антропоморфных личин, животных и человеческих фигур. По всем особенностям погребального обряда и вещевого инвентаря могильник давал основания для выделения особой археологической культуры. Максименков назвал эту культуру окуневской, ибо еще в 1928 году при раскопках могильника в Окуневом улусе на юге Хакасии Теплоухов заметил и описал некоторые ее признаки как чужеродный компонент в комплексе афанасьевского времени.
В ходе дальнейших исследований выяснилось, что ранние памятники окуневской культуры синхронны афанасьевским, а поздние – андроновским. В погребальных обрядах всех трех культур есть общие начала: погребения в ямах под курганами, каменные ограды вокруг могильных ям. По антропологическому типу афанасьевцы – ярко выраженные европеоиды, окуневцы же являют собой смешение европеоидных и монголоидных черт. При этом за пределами Минусинской котловины собственно окуневские комплексы не обнаружены (хотя есть близкие по некоторым параметрам памятники каракольской культуры на Алтае, о которых речь впереди). Получается, что носители окуневской культуры на протяжении почти всего 2-го тысячелетия до н. э. сосуществовали в пределах Минусинской котловины с индоиранцами – афанасьевцами и андроновцами, – постоянно взаимодействуя с ними, смешиваясь, но не сливаясь. Как в их внешнем облике соединись арийские и монгольские черты, так и в культуре можно проследить веяния далекого Запада и корни, тянущиеся на Восток.
Это особенно ярко проявилось в произведениях окуневского изобразительного искусства, которые в основной своей массе так или иначе связаны с погребальным обрядом.
Тут надо оговориться. Изображения того особенного типа и стиля, который когда-то был описан Грязновым и Шнейдером, подавляющее большинство специалистов сегодня относят именно к окуневской культуре, но есть ученые, отстаивающие более раннее их происхождение. Так или иначе, термины «окуневская личина», «окуневские изображения», «окуневский стиль», «окуневское искусство» закрепились в науке.
Окуневские изображения можно разделить на четыре группы: мелкие изображения (украшения, обереги), петроглифы, стелы и изваяния. Стелами называют плоские каменные плиты с выгравированными или выбитыми на них изображениями. Изваяния – это изображения, в том числе рельефные, выполненные на округлых в сечении камнях.
Стелы по большей части обнаружены при раскопках курганов (причем не только окуневских, но и более поздних; туда они были помещены как священная древность, как старинный объект почитания). Окуневские погребения совершались в камерах-ящиках, составленных из каменных плит и помещенных в неглубокие ямы; иногда стелы использовались в качестве стенок или перекрытий таких камер. Усопших укладывали на спину, с ногами, согнутыми коленями вверх. На некоторых черепах сохранились следы нанесенных красной охрой поперечных линий, напоминающих черты ликов, выбитых на стелах.
А лики эти невероятны.
Они страшны, смешны и величественны одновременно.
Трехглазый герой с волнистой линией поперек лица и в трехлучевом головном уборе держит в руках (это можно предполагать, так как стела сохранилась не целиком) нечто вроде копья или ветки с остроконечным бутоном. У другого трехглазца от носа отходят вправо и влево волнистые линии – настоящие змеи, – а сам нос, вырастающий из среднего глаза, напоминает многорукого человечка, размахивающего своими руками-отростками. На голове у него не то корона, не то семь ветвящихся рогов. Третий похож на краба. Четвертый наделен только тремя точками глаз, черточкой-ртом да поперечиной-носом. Пятый: круглая голова, вжатая в плечи, змеистые фигуры, струящиеся по груди и животу, как ленты на одежде шамана, а от головы во все стороны отходят линии-лучи, у концов которых ямочки-точки. Шестой – настоящий черт: трапециевидное тело в поперечных полосах, как в тельняшке, ручки-ножки выведены тонкими линиями, голова снабжена круглыми глазами, традиционной поперечной линией на уровне носа, улыбающимся ртом и весело торчащими вверх рогами.
Во многих случаях стелы в курганах были найдены разбитыми на куски. Это не небрежность и не случайность. Окуневцы весьма тщательно относились к мельчайшим деталям погребального обряда. Надо полагать, стелы изготовлялись для каких-то ритуалов, связанных с переходом из мира живых в мир мертвых. При посредстве существ, изображенных на камне, осуществлялось общение между усопшим и его живыми сородичами. Общение это могло продолжаться довольно долго – как до, так и после погребения. По завершении всех ритуальных действий и сроков стелы надобно было разбить и в таком виде поместить в могилу. Тем самым обеспечивалось наилучшее будущее и для мертвого, и для живых.
Комментарий специалиста:
«…Обломки каменных плит с изображениями в погребениях окуневской культуры следует рассматривать как намеренно сохраненные остатки ритуально-образного оформления каких-то специально выделенных „капищ“, на которых осуществлялись необходимые с точки зрения всего погребально-поминального цикла обряды „перехода“… После завершения этих обрядов с сохранением трупа умершего (или его „заместителя“) плиты с изображениями „участников“ погребальной церемонии (или их фрагменты) становились своеобразным сопровождением умершего. С целью придания этим плитам и нанесенным на них изображениям инакового состояния, соответствующего новому статусу погребенного, их намеренно ломали, переворачивали и т. д. О том, что плиты с изображениями были сделаны специально для погребения или незадолго до их помещения в могилу, свидетельствует также отсутствие каких-либо следов изношенности, которые, несомненно, должны были бы быть, если бы их изготовление было отделено значительным промежутком времени»[80].
Еще более причудливы, загадочны и невероятны образы окуневских изваяний. Пожалуй, самое удивительное в них – бесконечность неповторяющихся вариаций однотипных элементов. Они построены по единому принципу и наполнены множеством схожих деталей, но каждое изваяние совершенно индивидуально, неповторимо.
В отличие от плоскостных изображений стел, изваяния сочетают в себе объемную пластику камня с графичностью выбитых линий. Они, как правило, имеют четко выраженную вертикальную многоуровневую структуру; в них прослеживается иерархическая соподчиненность образов, количество которых – от одного до бесчисленного множества. Образы фантастичны и иногда перетекают друг в друга по принципу загадочных картинок или ребусов. Посмотришь так – увидишь зверя с оскаленной пастью, глянешь иначе – узришь человеческий торс; так – ухо, так – рыба или птица…
Чаще всего лицевой является торцовая сторона продолговатой каменной глыбы. Лицевая она в прямом смысле: на ней обязательно есть лицо, точнее, личина или несколько личин друг над другом. Зачастую они бывают рельефны: форма самого камня выбрана так, что в ней проступают очертания чего-то лицеобразного; это что-то подработано, обточено, на нем выбиты или выгравированы детали – иногда скупые, иногда многочисленные. Образы продолжают существовать и на боковых поверхностях, перетекая иногда в совершенную фантасмагорию невероятных явлений и существ. Быки тучные и быки тощие, лоси, птицеподобные создания. Какие-то звери с костистым торсом, на длинных задних трехпалых лапах, с хвостом, закинутым на спину, – прямо по Пушкину: «полужуравль и полукот». Бесконечное разнообразие этих чуд каменных не поддается описанию.
В мире окуневских фантазмов много персонажей, но есть среди них один – Главный (или, может быть, она – Главная?). Его лицо – то ли лицо, то ли морда, то ли маска. У него три круглых глаза во лбу (если это, конечно, глаза). Яростно раздутые ноздри (если это ноздри). Широко и аппетитно раздвинутый в улыбке рот (если это рот). От его головы расходятся (взлетают, парят, развеваются) линии рогов, ушей, лент, волос, змей… Иногда кверху поднимается (или сверху спускается на его голову) нечто длинное и витиеватое – то ли гибкий ствол дерева, то ли остроконечная шапка, то ли извивающаяся змея, то ли рыба, то ли огненный столб, то ли пуповина. Под ликом Главного можно бывает видеть голову зверя со страшно разинутой клыкастой пастью, а иногда – птицу с раскинутыми крыльями. Впрочем, порой эта птицезвериная фигура может читаться как грудь и живот беременной женщины. Вокруг Главного повсюду – особенные знаки: круги в квадратах, ромбах или четырехлучевых контурах. То ли звезды, то ли глаза тех самых многоочитых херувимов…
Впрочем, существуют и совсем простые варианты его образа. С одним из них я встретился однажды в Туве, гуляя в степи над Бий-Хемом. Я шел, радуясь мягкому вечернему солнышку, тишине и одиночеству. Никого кругом. Даже шум речной воды по камням отсюда был почти не слышен. И вдруг ясно ощутил чей-то взгляд. Кто-то смотрел на меня каменным взглядом. Кто? Откуда? Огляделся – никого. Передо мной в нескольких шагах выступали из земли камни небольшой круглой поминальной выкладки. Они заросли полынью, чабрецом, заплыли степным грунтом. Такие поминальники попадаются иногда на обширных курганных полях. И снова я ощутил настойчивый, требовательный взгляд. На меня смотрели как будто снизу, из земли. Да, из земли: вот же, среди травинок лежит камень и у него есть глаза! Опустившись на колени, я смел ладонью с камня степную пыль – и увидел поперечную линию носа между двумя круглыми лунками глаз… Нет, не двумя – тремя! Третий небольшой точкой обозначен над горизонтальной линией бровей. Это была окуневская личина, неведомо как оказавшаяся здесь, в Туве, и уложенная древними создателями поминальника в центр маленькой выкладки.
Я не один был в степи. Меня видели, меня вели, со мной говорили.
Что же означают и для чего предназначены эти ни на что в мире не похожие изваяния?
На сей счет высказывались разные гипотезы, предлагались всевозможные варианты истолкований. В изваяниях видели трехъярусную модель Вселенной, символ мировой горы, фаллос, ось мира. Образ центральной личины истолковывали как солнечное божество, как луну, как маску шамана, как женское божество – Прародительницу. Аналогии и объяснения окуневским персонажам искали на Западе и на Востоке, в искусстве хеттов и хурритов, в древнеегипетских и древнекитайских мифах, в ведических текстах, в Авесте, в карельском эпосе «Калевала», в обрядах и камланиях шаманов. Но убедительного прочтения окуневских изобразительных шифров не смог пока что предложить никто из исследователей. Очевидно только то, что в них запечатлена сложная и развитая космологическая мифология и что они играли важную роль в неведомых нам культах – возможно, стоявших у истоков современного сибирского шаманизма и тибето-монгольского буддизма.
Скажем так: сии изображения – путеводитель по неведомым мирам, лежащим за пределами нашего обыденного чувственного восприятия.
Окуневское искусство – узловое явление в истории изобразительных традиций степной и горно-таежной Евразии эпохи бронзы. Это очень одухотворенное искусство. В нем связались многие нити духовно-культурного развития, тянущиеся из глубокой древности, от разных народов, взаимодействовавших между собой в течение тысячелетий на пространствах от Балкан до Байкала. С ним генетически связаны явления художественной и культово-мифологической жизни последующих времен – в частности, такие масштабные, как скифо-сибирский звериный стиль, о котором пойдет речь в следующей главе. В курганах скифского времени в Хакасии и Туве встречаются фрагменты окуневских стел. Они были помещены туда в ходе совершения важнейших погребальных ритуалов, и это свидетельство преемственности духовно-культурных традиций – от священной окуневской древности к миру кочевников, объединившему всю Евразийскую степь.
Тем удивительнее, что окуневские изображения сосредоточены на очень малом – в масштабах Евразии – пространстве левобережной части Минусинской котловины. За пределы этой территории окуневское изобразительное буйство не выплеснулось… Впрочем, есть одно исключение: памятники каракольской культуры в Горном Алтае.