Эпоха бронзы была временем невиданно далеких походов, беспощадных войн, неслыханных злодеяний и подвигов. Она породила новый идеал человека – великого воина, могучего героя, жестокого, храброго, прямодушного и светозарного. Как будто зубы дракона были брошены в распаханную землю – и проросли медно-бронзовыми людьми, цель жизни которых – бой, победа, смерть в бою.
Складывание и историческая деятельность воинских сообществ бронзового века (прообразов будущих отрядов викингов и княжеских дружин Древней Руси) хорошо известны на материале Греции и Ближнего Востока. Их образ жизни, их духовно-душевный мир явлен в «Илиаде» Гомера и в значительной мере прояснен в результате раскопок Микен, Тиринфа, Пилоса, Трои. Между тем вожди, подобные Ахиллу и Агамемнону, и дружины, подобные ахейским, делали свое кроваво-героическое дело не только в Греции, Троаде, Палестине, Египте, но и на окраинах сибирской тайги и на реках Северо-Восточной Европы. Первые сведения об этом были получены историками и археологами совершенно неожиданно. И вот ведь совпадение: открытие культуры древних воинов севера Евразии совершилось незадолго до начала Первой мировой войны в ходе военных учений.
В июне 1912 года роты 37-го пехотного Екатеринбургского полка одна за другой выступали из Нижнего Новгорода, отправляясь в полевые лагеря. Предстояли три месяца беготни, окапывания, стрельбы, марш-бросков и прочих неприятностей, которые обрушивает на голову людей военная служба. Учения проводились по берегам речки Сеймы, верстах в 40–45 к западу от Нижнего. На 23 июня рота штабс-капитана Конева получила задание: подготовить позиции и окопаться на вершине песчаного холма, что невдалеке от деревни Решетихи. Пришли на место; солдатики начали копать под бдительным присмотром унтеров. Командир роты прохаживался по краю холма, изредка покуривая папиросу и радуясь, что никому из старших офицеров не придет в голову в этот знойный день инспектировать землекопные работы. Послышался топот солдатских сапог о теплую землю. Подбежал младший унтер, бодро отдал честь:
– Вашбродь, разрешите…
– Что тебе, братец?
– Так что, вещицу нашли странную, как из железа, только зеленую. Вашбродь, соизвольте посмотреть: может, что ценное.
Штабс-капитан направился к линии окопов. Спрыгнул в траншею. В том месте, куда привел его унтер и где топтались в бездействии десятка полтора солдат, сухая песчаная стенка окопа обвалилась. В песке лежало что-то темное с металлическими узорами, по форме похожее на небольшой узкий топор с круглой проушиной. Офицер взял предмет в руки, повертел. Бронза была в отличном состоянии. Ее зеленый цвет неумолимо свидетельствовал о древности. От ее поверхности исходило загадочное матовое сияние.
Штабс-капитан с удовольствием закопал бы топор обратно и замял бы историю с находкой во избежание мороки, но кто-то из солдат притащил еще какую-то бронзяху. Потом нашли еще. А главное, кое-где в песчаном грунте стали попадаться позеленевшие человеческие кости. Дело закрутилось. Дошло до полковника, тот сообщил гражданским властям. Приехали какие-то господа из Нижнего, потом еще какие-то из Москвы. Было приказано вести раскопки могил древних людей силами роты штабс-капитана Конева под надзором интеллигентов из Нижегородской ученой архивной комиссии. Прибыл и представитель Московского исторического музея Василий Алексеевич Городцов, в недавнем прошлом – офицер, как и Конев, только не пехотинец, а артиллерист.
Именно Городцов первым оповестил научную общественность об открытии Сейминского могильника. Впрочем, сообщение, опубликованное им в 1914 году в «Отчетах Императорского российского исторического музея», не изобиловало подробностями: «Раскопана была значительная площадь, причем найдены были человеческие черепа и другие кости, бронзовые и каменные орудия, а также большое количество обломков глиняных сосудов. В числе бронзовых орудий оказались топоры, копья, кинжалы, ножи, одно шило и прочие. Каменные орудия были представлены также топорами, стрелами, точильными камнями»[75].
В то время, когда знатоки древностей могли ознакомиться с этим кратким известием, уже совершала свой кровавый ход Первая мировая война. В суматохе последующих событий затерялись многие материалы раскопок, проведенных на Сейме. Притом велись эти раскопки дилетантским образом, и можно сказать – по-армейски. Очевидцы рассказывали, что солдатам за каждую находку выдавалась чарка водки. Тут уж, конечно, было не до тщательной фиксации деталей. Кости, слои грунта, следы кострищ, фрагменты дерева и прочие неинтересные по части вознаграждения детали смело отбрасывались и уничтожались. Да и из вещей многое оказалось растаскано по карманам и, скорее всего, было обменяно на водку или самогон в ближайших селах. Кое-что удалось своевременно вернуть, но, конечно же, не все. Раскопками 1912–1914 годов сейминский памятник был почти полностью уничтожен.
В 1920-х годах его остатки вновь были исследованы, на сей раз профессионалами. Удалось установить лишь некоторые детали структуры могильника. В это же время были начаты раскопки под Пермью, на Каме, напротив устья Чусовой, на склоне Шустовой горы, возле деревни Турбино. Оттуда еще с 1891 года стали поступать случайные находки, вызвавшие интерес археологов. В 1924–1927 годах исследования на Шустовой горе вел археолог и востоковед Алексей Викторович Шмидт, про которого в студенческие годы говорили: «Мальчик Шмидт все знает». Не знал Шмидт того, что в 1933 году будет арестован и погибнет под следствием в 40-летнем возрасте. В 1934–1935 годах раскопки у деревни Турбино продолжил ученик Шмидта и Городцова Николай Афанасьевич Прокошев. Его тоже ждала немилостивая судьба: призванный в армию в начале Великой Отечественной войны, он погиб под Ленинградом в тяжких и безнадежных боях весны 1942 года.
Вещи, обнаруженные в Турбине, особенно бронзовые изделия, оказались очень близки сейминским. Родство двух памятников было окончательно установлено Отто Николаевичем Бадером, продолжившим в 1958–1960 годах исследование Турбинского комплекса и обобщившего ту информацию, которая осталась от Сейминского. Вслед за тем прекрасный набор бронз сейминско-турбинского типа был обнаружен в ходе раскопок Ростовкинского могильника на окраине Омска, которые вел Владимир Иванович Матющенко в 1966–1969 годах. Здесь тоже все началось со случайных находок. Ростовкинские мальчишки притащили в школу вещи, найденные ими в осыпи оврага близ деревни: два бронзовых наконечника копий, два ножа и топор-кельт. Следопыты не без радостного страха поведали, что на месте находок они видели человеческие кости. Обнаруженный могильник, в отличие от Турбинского, не был нарушен более поздними поселениями, поэтому за четыре сезона раскопок в Ростовке удалось проследить интересные особенности погребального обряда.
Комментируют специалисты:
«Могилы сооружались в виде подпрямоугольных ям глубиной от 0,1 до 0,7 м от поверхности, но в основном 0,3–0,5 м. Ориентированы, как правило, с востока на запад с небольшими отклонениями к югу или северу. Обряд захоронения: 1) трупоположение, иногда в сочетании с обрядом частичного трупосожжения; 2) трупосожжение на стороне; 3) захоронение без черепов; 4) захоронение черепа… Интересна и такая деталь погребального обряда, как приношение умершему предметов, оставленных на краю могильных ям или несколько в стороне от них. Зачастую эти вещи, как, например, литейные формы, намеренно расколоты или сломаны. В Ростовке в ряде случаев мы можем судить о погребальном ритуале, когда копья и кельты вонзались в дно, стенки или же край могильной ямы»[76].
Металл, война, огонь – вот три главных мотива ростовкинских погребений. Беспокойными людьми были эти покойники. Даже и после смерти продолжали они свой жестокий бранный путь.
Комментируют специалисты:
«Многие погребения Ростовки подверглись в древности безусловному и преднамеренному разрушению. Разоряли могилы не с целью грабежа ценных бронзовых, золотых и нефритовых вещей – они оставались нетронутыми. Раскапывали могилы, разбивали черепа, ворошили верхние части туловища, выкидывали останки из ям с намерением лишить покоя скончавшегося или убитого врага, нанести ему непоправимый вред»[77].
Война живых с мертвыми – продолжение войны живых с живыми. Война – смысл существования, и этого, и загробного. Неудивительно, что главной приметой комплексов сейминско-турбинского типа является оружие. Сделанное из оловянистой бронзы наилучшего качества, совершенное по форме, украшенное различными орнаментами и изображениями. Оружия такой красоты не знало человечество ранее, да и в будущие века не много найдется образцов столь прекрасных орудий убийства.
Прежде всего – наконечники копий. Идеально точной листовидной формы, заостренные, со стержнем, имеющим своеобразную «вилку» у основания, они прочно насаживались на древко при помощи длинной втулки. Некоторые из этих наконечников имеют размеры чуть менее полуметра и заточены с обеих сторон; они могли насаживаться на короткие рукояти и использоваться, подобно мечу, как оружие ближнего боя. У основания многих наконечников есть ушки, к которым, вероятно, крепились украшения наподобие бунчуков.
Увесисто-суровы топоры-кельты, насаживавшиеся на рукоять при помощи втулки. На многих из них имеется орнамент из поясков треугольников и ромбов, иногда заполненных косыми линиями. Изящны ножи и кинжалы, иногда с ажурными рукоятями и фигурными навершиями. Все это – бронзовое литье, ремесло, доведенное сейминско-турбинскими оружейниками до степени искусства. Им принадлежит и честь важного технологического открытия – тонкостенного литья, благодаря которому стало возможно изготовление втульчатых топоров-кельтов и наконечников копий, надежно крепящихся к рукояти или древку.
В последующие годы было обнаружено еще несколько могильников подобного типа. К вещам сейминско-турбинского круга относится немалое количество случайных находок. Особенно представителен клад, который был найден крестьянами, добывавшими камень из старинных курганов у села Бородино Аккерманского уезда Бессарабской губернии. Случилось это в 1912 году, почти одновременно с открытием Сейминского могильника. Бородинский клад включал в себя предметы различного происхождения; по меньшей мере один из них – наконечник копья из медно-серебряного сплава, листовидной формы, с характерным «вильчатым» ребром жесткости, – несомненно, соплеменник наконечников из Сеймы, Турбина, Ростовки. При этом некоторые другие вещи из бородинского клада имеют аналогии среди крито-микенских материалов.
Так смыкается Сибирь с Эгейским морем.
Удивительная особенность памятников сейминско-турбинского круга заключается в том, что они очень немногочисленны и при этом разбросаны на огромных расстояниях. Самые восточные погребения известны на Алтае, а отдельные находки – даже в Прибайкалье; самой же западной точкой остается Бородино в нынешней Одесской области. Расстояние от края до края – более 5000 км. Нигде сейминско-турбинские древности не образуют более или менее компактного ареала – они разбросаны широкой дугой по северной закраине степного и лесостепного пояса Евразии. Этому обстоятельству находится, пожалуй, только одно объяснение: владельцы сейминско-турбинского бронзового оружия были профессиональными воинами, объединенными в сообщества дружинного типа. Их отряды были весьма мобильными: в качестве транспортных средств они могли использовать как колесный транспорт, так и лодки, а в сражениях, подобно героям Гомера, применяли мощное ударное средство – боевые колесницы. Благодаря этому им удалось установить свое военно-политическое господство на огромных пространствах Западной Сибири и Северо-Восточной Европы. Господство это не было долгим, но отблески славы великих воинов распространились на восток и запад в виде предметов их победоносного вооружения.
Это не более чем гипотеза. Многое остается необъясненным. В частности, непонятно, почему сейминско-турбинские воины чуждались степи: почти все связанные с ними памятники приурочены к лесной и подтаежной зоне, не особенно пригодной для действия боевых колесниц. Впрочем, на одном из ножей, найденных в Ростовке, есть изображение, которое, возможно, раскрывает некий секрет их боевой тактики. На навершии рукояти имеется фигурка коня; его держит за узду человек, стоящий в напряженной наклонной позе на чем-то напоминающем лыжи. Может быть, эти мастера военного искусства обрушивались на врагов, используя лыжи или полозья на конной тяге?
Нет однозначного ответа и на вопросы о времени существования и о происхождении сейминско-турбинского феномена. Большинство специалистов датируют его XVII–XV веками до н. э. Некоторые исследователи считают, что основной рудно-металлургической базой сего воинственного мира был рудный Алтай[78]. Там добывали и медь, и олово, столь необходимое для изготовления высококачественной бронзы. Именно олова нет на Урале, что, быть может, стало одной из причин угасания «Страны городов» как раз в то время, когда сейминско-турбинские оловянистые бронзы совершали свое победное шествие по северу Евразии.
По этой причине, а также учитывая особенности погребального обряда и материальной культуры, некоторые исследователи предполагают, что прародиной сеймо-турбинцев был северо-запад Саяно-Алтая. Возможно, основу их неустрашимых дружин составили потомки носителей афанасьевской культуры, двинувшиеся в середине 2-го тысячелетия до н. э. в обратный путь на запад и за время этого движения смешавшиеся с воинственными ариями Южного Урала и покоренными финно-угорскими племенами Севера.
Комментарий специалистов:
«Ворвавшись вихрем в море евразийских народов, сейминско-турбинские племена вскоре исчезли. Они были немногочисленны; часть их погибла в воинских схватках, часть растворилась в местной этнической среде. Яркая страница истории завершилась, но память об этих народах воинов-металлургов сохранилась. Наверное, все последующее развитие металлургического производства в Северной Евразии несло на себе печать открытий, сделанных сейминско-турбинскими мастерами»[79].
Между тем к востоку от Алтая, прикрытый горными хребтами от злых ветров севера и войны, в те же самые времена вовсю горел еще один очаг материальной и духовной культуры. Отблески его причудливого огня до сих пор видны в степях Минусинской котловины.