В массовом сознании укоренено представление: в октябре 1917 года большевики установили власть Советов в России. Эту формулу можно в общем виде принять, но каждое слово в ней имеет особое, свойственное только тому сумасшедшему времени значение. (Как в Стране Чудес изумляется Алиса: «Все слова не те!») Действительно, 25 октября Военно-революционный комитет Петросовета, а затем, 26 октября, и II Всероссийский съезд Советов объявили Временное правительство низложенным и декларировали переход власти в центре и на местах в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Однако Советы, как и Временное правительство, не контролировали ситуацию и не располагали реальной властью ни в центре, ни на местах. Страна кубарем катилась в пропасть распада и анархии, и острее всего это чувствовалось в Петрограде.
Июльские события порождают правительственный кризис. В отставку подают глава правительства Г. Е. Львов и большинство кадетов. Новое правительство возглавляет А. Ф. Керенский, недавно примкнувший к партии эсеров. Он совмещает должности министра-председателя и военного министра. В формируемом им правительстве доминируют правые эсеры.
Обстановка в стране становится неуправляемой. Крестьяне самочинно захватывают частновладельческие земли, промышленное производство стремительно сокращается, цены растут, магазины пустеют. Правительство вынуждено ввести в крупных городах нормированное распределение товаров (карточную систему). Дисциплина в войсках падает, растет волна дезертирства, учащаются случаи расправ солдат над офицерами.
С целью консолидации общественно-политических сил правительство Керенского созывает Государственное совещание в Москве, но оно не приносит ощутимых результатов. Пытаясь спасти положение в стране и армии, главнокомандующий генерал Л. Г. Корнилов предпринимает в конце августа попытку установить военную диктатуру. Но войска, двинутые Корниловым на Петроград, под влиянием леворадикальных агитаторов отказываются выполнять приказы командования. Корниловская попытка проваливается, он и его ближайшие соратники арестованы.
В сентябре Керенский вновь переформировывает правительство. В то же время в Петрограде с целью объединения социалистических сил созывается Демократическое совещание. Однако оно лишь закрепляет раскол в социалистическом движении: большевики и левые эсеры покидают зал заседаний. На состоявшихся вслед за этим выборах в Советы леворадикальные силы добиваются успеха. В Петросовете большевики вместе с левыми эсерами и анархистами завоевывают большинство. Председателем Петросовета становится Л. Д. Троцкий (большевик с июля 1917 года). Начинается подготовка к захвату власти. С этой целью в октябре при Петросовете создается Военно-революционный комитет (ВРК). Революцию намечено осуществить в день открытия II Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов.
Положение на фронте становится катастрофическим. В дни Корниловского мятежа немцы захватывают Ригу. В октябре русский флот терпит поражение у острова Даго. Армия стремительно распадается. Авторитет Временного правительства падает. В ночь с 25 на 26 октября, никем не защищаемое, оно арестовано в Зимнем дворце войсками ВРК. Леворадикальное большинство II съезда Советов провозглашает в стране Советскую власть.
Большевистское правительство, сформированное в Смольном 26 октября, просуществовало лишь три недели и за это время ни разу так и не собралось в полном составе. Да и РСДРП(б) не была партией единомышленников. Ленин вовсе не стоял, как всевластный капитан, на мостике партийного корабля; чтобы проводить свой курс, ему приходилось все время конфликтовать, убеждать, отступать и балансировать; случалось терпеть и неудачи при принятии решений в ЦК. 10 октября с немалым трудом и при поддержке старого оппонента Троцкого ленинцам удалось продавить через ЦК резолюцию о вооруженном восстании; но двое влиятельных «чекистов» – Каменев и Зиновьев – так и не признали ее, выступив публично, в прессе, с критикой курса на насильственный захват власти. После ареста «временных» и утверждения красного советского знамени над российской столицей внутрипартийные противоречия резко усилились.
Партия стремительно утрачивала то относительное единство, которое существовало в ее гонимых рядах с августа 1914 по февраль 1917 года. Если считать группу Ленина центром, то на правом фланге в сторону широкой социалистической коалиции, союза с эсерами и меньшевиками, тянули партийный воз единомышленники Каменева. Самостоятельную линию гнул Троцкий, вдохновляемый собственной идеей перманентной мировой революции, и вокруг него быстро крепли ряды сторонников. Опаснее всего складывалась ситуация на левом фланге: левые коммунисты, увлекаемые лидерами типа апологета Гражданской войны Багдатьева или молодого да раннего Бухарина, не желали подчиняться никаким решениям партии, смыкаясь с левыми эсерами и анархистами всех мастей. Тут складывалось странное объединение отчаянных политических авантюристов, апологетов разрушения, романтиков революционного террора, проповедников «стихийного» социализма и просто уголовников, выпущенных из тюрем вихрем Февральской революции и готовых встать под любые знамена, лишь бы получить возможность безнаказанно убивать и грабить. У этого черно-красного блока были свои вожди: бородатый и пьяный силач Дыбенко, проповедница свободной любви Александра Домонтович-Коллонтай, террористка с внешностью монахини Мария Спиридонова, мрачный анархо-коммунист Карелин, близорукий и беспощадный Антонов-Овсеенко. Число их восторженных последователей росло с каждым днем – в основном среди буйных кронштадтских матросов, разнузданной питерской черни и полуинтеллигентной ультрареволюционной молодежи.
Первое советское правительство лишь формально было однопартийным, на деле же состояло не столько из созидателей нового, сколько из разрушителей любого государственного порядка. Уже в ноябре оно развалилось; пришлось формировать еще более пестрое по составу, двухпартийное, большевистско-левоэсеровское правительство.
Персональный состав новой власти поражает воображение. Даже симпатизирующий большевикам американский социалист Джон Рид с изумлением пишет о первой встрече с народными комиссарами большевистского правительства в стенах Смольного: «Рязанов, поднимаясь по лестнице, с комическим ужасом говорил, что он, комиссар торговли и промышленности, решительно ничего не понимает в торговых делах. Наверху, в столовой, сидел, забившись в угол, человек в меховой папахе… То был комиссар финансов Менжинский, вся подготовка которого заключалась в том, что он когда-то служил конторщиком во Французском банке».
Еще более выразителен групповой портрет руководства Республики Советов в ноябре: фанатичный раздуватель мирового революционного пламени Троцкий – главный дипломат республики; прапорщик Крыленко – верховный главнокомандующий; ни единого дня не прожившая в крестьянской избе Спиридонова – председатель Центрального исполнительного комитета крестьянских Советов; полуанархист Штейнберг – народный комиссар юстиции; неуравновешенный, склонный к левацким загибам Рыков – народный комиссар внутренних дел. И так далее.
Но даже если бы каким-то чудом Ленину, Керенскому, Корнилову или кому-либо иному удалось сформировать в октябре монолитное, объединенное созидательной идеей правительство, оно бы все равно не смогло взять в свои руки управление огромной страной со 160-миллионным населением. Ибо нити управления были порваны, рычаги поломаны, структуры власти разрушены или дискредитированы за те неполные восемь месяцев, что прошли со дня отречения Николая II. Не после, а до октября.
Самое пагубное: криминальный разгул получил морально-политическую санкцию. Левацкие идеологи – коммунисты, анархисты, левые эсеры – радостно усмотрели в грабежах стихийное проявление классовой борьбы. Воровство и разбой стали именоваться «экспроприацией» и «реквизицией», бандиты и грабители почувствовали себя героями революции. В самом деле, чего стесняться, ведь великий пролетарский писатель Горький сказал: «Если от многого взять немножко, то это не кража, а только дележка»! Равенство так равенство, свобода так свобода.
Экспроприации и реквизиции, а попросту говоря, самочинные захваты чужого добра стали к осени 1917 года нормой жизни; этим занимались не только шайки и банды, но и политические партии, да, пожалуй, и органы так называемой власти. Еще в марте вернувшиеся из ссылки большевики явочным порядком заняли особняк Матильды Кшесинской. Находившаяся в это время за границей прима-балерина оставалась гражданкой «свободной России», ее имущество не было национализировано. Тем не менее ни Временное правительство, ни Градоначальство, ни комиссариат Петроградского района даже не попытались отобрать у ЦК РСДРП(б) «экспроприированное» здание. Самочинных хозяев выгнали оттуда только после июльских событий, и разгромленный особняк полгода простоял пустой и бесхозный.
Такая же или еще худшая участь постигла многие особняки и дворцы некогда блистательного Санкт-Петербурга. Недаром поэт Зоргенфрей писал на исходе «революционной бучи» в 1921 году:
Крест взметая над колонной,
Смотрит ангел окрыленный
На забытые дворцы,
На разбитые торцы…
Тут было чем поживиться. Характерный пример – судьба так называемого малого Мраморного дворца на Гагаринской улице. Когда-то он был построен для великого князя Николая Константиновича, брата знаменитого Константина Константиновича, поэта «К. Р.». Николай Константинович был тонким ценителем искусств, его дворец отличался роскошью, отделкой из редких сортов мрамора и собранием произведений искусства, которые владелец отыскивал и покупал за сумасшедшие деньги со страстью истинного коллекционера. Великого князя обвинили в воровстве и сослали в Ташкент, где он дожил до революции, которую радостно приветствовал (о его судьбе мы рассказали в книге «Блистательный и преступный»), а дворец менял владельцев, оставаясь собственностью императорской фамилии. В 1917 году все царское имущество было национализировано. Дворец на Гагаринской оказался бесхозным и в первые же месяцы революции подвергся стихийному и опустошительному разгрому. Прежде всего было похищено все, что можно унести: бронзовые канделябры, серебряная посуда, картины, статуэтки, табакерки, часы, бархатные гардины, шелковое постельное белье, золоченые рамы, чернильные приборы из дорогих металлов и полудрагоценных камней, мебель, коллекции оружия – словом, всё; уцелела одна лишь мраморная чаша на лестничной площадке, и то лишь по причине неимоверного размера и веса. Но это было только начало. Следующие волны «экспроприаторов», опоздавшие к первому пиру, принялись за то, что унести было не так-то легко. В здании были выломаны наборные паркеты, вырезаны зеркальные стекла, сняты или выбиты витражи, содраны шпалеры и дорогие обои, раскурочены и вынесены по частям мраморные камины… Когда уже в середине 1920-х годов сюда пришли новые хозяева, сотрудники некоего советского учреждения, то они узрели лишь голые стены да загаженные ступени мраморной лестницы. Да еще лепнина сохранилась в трех или четырех из более чем полусотни залов дворца.
Зимнему дворцу и зданиям Эрмитажа повезло: они не оказались бесхозной добычей полууголовной толпы. И тем не менее жутковато становится, когда читаешь описания интерьеров величественнейшего из монарших дворцов Европы, сделанные очевидцами и участниками октябрьских событий 1917 года. Джон Рид рассказывает о своем посещении Зимнего 25 и 26 октября, перед захватом его силами Военно-революционного комитета и во время самого захвата. В этом рассказе более всего поражает истинно вандальское стремление масс не столько украсть, сколько попортить. И еще то, что хищением и порчей в равной мере занимались обе стороны – и те, что были на стороне Советов, и те, что охраняли Временное правительство.
«В темном мрачном коридоре, где уже не было гобеленов, бесцельно слонялись несколько старых служителей… По обеим сторонам на паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание. Один из юнкеров держал в руках бутылку белого бургундского вина, очевидно стащенную из дворцовых погребов… На стенах висели огромные полотна в тяжелых золотых рамах… У одной из картин был прорван весь правый верхний угол. Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад». Описание Рида подтверждают и дополняют еще более жесткие и натуралистичные пассажи из мемуаров Антонова-Овсеенко «Семнадцатый год». И это, как говорится, до того, как началось.
Вот как Рид рассказывает о том, что происходило несколькими часами позже: «Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату… Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку». Правда, далее Рид указывает на то, что комиссары и сознательные красногвардейцы всеми силами старались пресекать массовое воровство и вандализм. У расхитителей «были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла». И все же нет сомнения: Зимний дворец подвергся опустошительному разгрому. Счастье еще, что главные ценности из коллекций Эрмитажа задолго до Октября были вывезены в Москву и хранились в кладовых Кремля.
1 ноября появилось воззвание особой комиссии по делам «Народного музея», каковым стал теперь Зимний дворец: «Мы убедительно просим всех граждан приложить все усилия к разысканию по возможности всех предметов, похищенных из Зимнего дворца в ночь с 25 на 26 октября… Скупщики краденых вещей, а также антикварии, у которых будут найдены похищенные предметы, будут привлечены к законной ответственности и понесут строгое наказание». Кое-что удалось вернуть. Тем не менее многое бесследно исчезло. Оценка потерь колебалась – в зависимости от политических взглядов «экспертов» – в поразительно широких пределах: от 50 тысяч до 500 миллионов рублей…
Уже к осени 1918 года, ко времени первой годовщины Октября, большевиков ненавидели, проклинали, с ними боролись, противостояли им активно или пассивно – миллионы, десятки миллионов. Осенью 1917-го все было иначе. Приход большевиков к власти вызвал пламенное негодование лишь у небольшой (в масштабах страны) горстки интеллигентов да еще у тех политиков, перед которыми Октябрьский переворот захлопнул врата карьеры. Большинство россиян встретило это событие спокойно, доброжелательно, а иные – с энтузиазмом. Деревенские парни распевали частушку:
Сидит Ленин на престоле,
Два нагана по бокам.
Дал он нам, крестьянам, землю —
Разделить по едокам.
Революционный наган, как и бутафорское ружье из первого действия, должен был выстрелить по ходу пьесы. Одних это обстоятельство пугало, других радовало.
Большевики пользовались явной популярностью, а провозглашенная ими советская власть имела у народных масс немалый кредит доверия. Об этом свидетельствуют результаты выборов в Учредительное собрание, состоявшихся в ноябре. Результаты эти вообще интересны и дают пищу для размышлений.
В выборах, проходивших на основе всеобщего равного избирательного права, приняли участие 60 % избирателей. Активность не слишком высокая для страны, в коей только что совершились две революции. Выборы осуществлялись по спискам партий и общественных организаций. Политическая пестрота впечатляет: партий около 50, списков 220. Число мест в Учредительном собрании – 820, но вследствие разных нарушений, срыва выборов на отдельных участках и прочего революционного сумбура избрано было 765 депутатов.
Кто победил, кто проиграл? Сокрушительное поражение потерпели либералы. Партия конституционалистов-демократов – боевой отряд либеральной интеллигенции и крупнейшая оппозиционная сила дореволюционной России – смогла провести лишь 15 депутатов из 642, включенных в список. Прочие либералы, стоявшие правее кадетов, – прогрессисты, «Союз 17 октября», Союз земельных собственников – вообще не попали в число избранных. Это даже не поражение либерализма, это его полный провал. При истинно всенародном голосовании выяснилось: страна и народ ни на грош не верят либералам. Парадокс заключался в том, что именно либералы-кадеты лелеяли идею Учредительного собрания, именно они руководили комиссией, разрабатывавшей избирательный закон. С февраля по октябрь кадеты входили в состав Временного правительства, а до июля заправляли в нем всеми делами. И вот – катастрофа.
Зато колоссальным был успех социалистов. Более 80 % избранных депутатов принадлежали к партиям социалистического толка. Россия проголосовала за социализм! Беда, однако, в том, что социалистическое движение было расколото на враждебные, непримиримые и очень агрессивные группировки, состав которых не всегда совпадал со списками партий. Главный мотив раскола – степень революционного радикализма. Правые эсеры и левые, меньшевики и большевики, левые коммунисты, анархисты…
Формально лидерство захватили эсеры: 420 депутатов, 55 % мест. Абсолютное большинство? Как бы не так! Партийный список составлялся летом, а в 1917 году за три месяца успевало произойти столько событий, что их хватило бы в иное время на три года. Партия эсеров за это время окончательно раскололась: из нее выделились левые ультрареволюционные радикалы, союзники большевиков и их соратники по Октябрьскому перевороту. Левых эсеров среди депутатов оказалось около сорока человек Самостоятельную группу составили украинские эсеры – 78 депутатов. От эсеровского большинства оставалось в реальности 40 % кресел в зале заседаний Таврического дворца. Даже не кворум. Но и этого мало: более половины представителей правоэсеровской фракции прошли в Учредительное собрание не по спискам своей партии, а по спискам крестьянских Советов. Крестьяне проголосовали не столько за партию эсеров, сколько за свою родную селянскую власть. За Советы. Между тем именно правые эсеры возглавили в октябре борьбу против провозглашенной большевиками власти Советов. Из всего этого неумолимо следовало: даже относительное правоэсеровское большинство в Учредительном собрании обманчиво, оно подвешено в воздухе политической риторики и не имеет реальной опоры в массах.
Если иметь в виду не только цифры, но и динамику роста политического влияния, то победителями на выборах следует признать большевиков: 181 депутат, почти 24 %. А ведь еще в июне на I Всероссийском съезде рабочих и солдатских Советов (избранном не всенародно, а как раз в той среде, где у большевиков была наибольшая опора) их фракция едва дотягивала до 9 %. Теперь большевики положили на обе лопатки меньшевиков, своих основных конкурентов в борьбе за поддержку пролетариата: последователи Дана, Мартова и Плеханова провели в Учредительное собрание лишь 15 депутатов – столько же, сколько кадеты. Самое главное: большевики выиграли выборы в столицах, отобрав у меньшевиков пролетарский электорат и решительно потеснив кадетов в этих двух цитаделях русского либерализма. В Петрограде 45 % голосов избирателей было отдано за партию «германского шпиона» Ленина, а за партию профессора Милюкова – 26 %; в Москве соответственно 48 % и 34 %.
Однако главный – и страшный – результат ноябрьских выборов в другом. Они со всей ясностью показали: гражданский мир в России невозможен. Значит, быть гражданской войне. Учредительное собрание, как и общество в целом, оказалось расколото на две непримиримо враждебные, почти равные части, и сколько-нибудь влиятельной промежуточной силы, которая бы могла служить балансиром в этом противостоянии, не было. Треть страны проголосовала за радикальную революцию, за полный слом старого государственного аппарата, за насильственную экспроприацию собственности. Почти половина – за сохранение государства и традиционного общественного уклада при условии уничтожения помещиков и передачи их земли крестьянам. И половина в тех условиях отнюдь не была сильней трети.
Между прочим, динамика успеха политических партий оказалась обратно пропорциональна возрасту их последователей. Среди депутатов «Учредилки» самой «старческой» оказалась кадетская фракция: средний возраст – 51 год. У большевиков – 34 года. У эсеров, если считать по единому списку, – 37 лет. Но надо учесть, что самыми молодыми были левые эсеры: их лидеру Марии Спиридоновой всего 32 года, Лазимиру – 26. Власть явно переходила из рук зрелых мужей в руки молодежи. Вечный конфликт отцов и детей перерастал в гражданское противостояние, а оно с каждым днем обострялось и разрасталось до степени гражданской войны. Уклад жизни отцов стал ненавистен сыновьям. Отцы же начисто отказались понимать причины радости и ненависти, счастья и страданий своих детей. Назревала та битва, в которой прапорщики будут командовать армиями и побеждать седых генералов. Завязывался кровавый сюжет трагедии Павлика Морозова.
Самая рьяная революционная молодежь бунтовала против любой власти, воспринимая ее как наказующую отеческую десницу. Бунтовали даже против Ленина, когда он, дотоле сам бунтарь и разрушитель, стал у руля власти. Партийная кличка Ильича – Старик; в сознании будущего комсомольского племени он – «дедушка Ленин», воплощение патерналистского облика власти. А между тем в 1917 году ему было только 47 лет…
Молодым энтузиастам ненавистно стало само понятие Отечества. В ночь на 6 января 1918 года Учредительное собрание было разогнано двадцатилетними матросами; молодой блестящеглазый Анатолий Железняков спихнул с трибуны бородатого мямлю Чернова. Через несколько дней после этого кипящий юной разрушительной энергией III съезд Советов утвердил футуристический буквенный код «Р.С.Ф.С.Р.». Красивый двадцатичетырехлетний Маяковский нарисовал плакат: красный человек топчет ветхие черные избы, на которых красной чертой зачеркнута белая надпись: «Россия»; в руках у человека знамя с надписью: «Р.С.Ф.С.Р.».
Упраздненное Отечество распалось – как слово на буквы. Центральная власть, даже если она большевистская, есть лишь отцовский запрет, препятствие на пути к всемирному анархическому единению. Пришел момент, когда никакой власти не стало. Бывшая империя разделилась на многочисленные микромиры; по ее путям-дорогам носились «сотни юных бойцов» – отряды веселых буянов, романтиков разрушения, жестоких поэтов человекоубийства.
Сей древний городок стоит у истоков реки Костромы, при устье которой, в Ипатьевском монастыре, совершилось воцарение Михаила Романова, и, значит, Солигалич – исток величия царей Романовых. В остальном – идиллическое местечко. Приедешь туда к вечеру тихого солнечного дня, и мир, которым дышат улицы и дома, покажется вечным. По улице мимо фабрики старуха гонит корову. Котенок бежит рядом. Площадь с непременными торговыми рядами, церковь и треснувшая колокольня XVI века, административное здание и извилистая река создают фон этой идиллии. От железной дороги 100 километров, от областного центра – 200. Промышленности нет, единственное предприятие – валенковаляльная фабрика, расположенная в маленьком здании бывшей городской тюрьмы. Дорога, ведущая сюда, здесь же и обрывается. Дальше – проселки, а еще дальше – леса и болота на сотни километров.
Вот здесь, в этой тиши, через 305 лет после избрания Романовых на царство, в марте 1918 года разыгралась трагедия: яркий сполох революционного террора.
Новая власть здесь еще не утвердилась, не оформилась, не обрела лица. Старая же по инерции сохранялась и действовала наряду с загадочными Советами. Была в Солигаличе земская управа, и был городской голова. И церкви действовали, и набожный солигаличский люд по-прежнему наполнял их в воскресные дни. Революция произошла ведь в столицах. В провинции только-только стали появляться какие-то там большевики, левые эсеры и правые. В захолустном, неторопливом городишке их было ничтожно мало. Эта горячая молодежь сформировала Совет; председателем стал местный уроженец Вылузгин, демобилизованный солдат, недавно из Петрограда, вроде бы большевик. (Провинциальные большевики сами себя с трудом отличали от анархистов и левых эсеров, и фраза: «Ты за кого – за большевиков или за коммунистов?» – не была еще шуткой.) Городская управа и духовенство стали той естественной оппозицией, с которой пришлось столкнуться Вылузгину.
Сейчас уже никто не помнит, с чего именно начался между ними конфликт. Население непролетарского города в массе своей поддерживало старину. Революционный задор молодых «советских» раздражал обывателей. Весенним днем, ставшим для Солигалича роковым, враждебная, агрессивно настроенная толпа собралась перед зданием Совета. Вылузгин со своими товарищами вышел на балкон, начал речь; толпа волновалась и не давала ему говорить. И тогда раздались выстрелы. Кто стрелял – об этом говорят разное. По официальной советской версии, стреляли провокаторы из толпы. По неофициальной, но господствующей среди горожан – палили маузеры «товарищей». Во всяком случае, одна пуля нашла цель: был убит человек в толпе. Некоторые очевидцы утверждают: простой солдат, только что вернувшийся на родину с Германской войны. Другие – а именно репортеры большевистской газеты «Петроградская правда» – уверяют: погиб «белогвардеец, одетый в солдатскую шинель». Вылузгину пришлось бежать; его, однако, настигли, били смертным боем. Через два дня в больнице он был зарезан. Кем – неизвестно.
По прошествии нескольких дней в Солигалич пришел вооруженный отряд под красным знаменем. Кто его прислал и откуда? Вопрос. По версии «Петроградской правды» (от 19 марта 1918 года), красные бойцы прибыли для подавления бунта, спровоцированного местным духовенством. Инцидент с убийством Вылузгина газета, руководимая Володарским, объясняет так: попы взбунтовали обывателей, отказались выдать Совету запасы хлеба, хранившиеся в местном женском монастыре. Оставили без продовольствия пролетариат Вятки и Вологды, обрекли его на голодную смерть. В ответ на «хлебный бунт» и убийство председателя Совета и был прислан отряд. Из Вологды – по железной дороге до станции Буй, оттуда – на подводах. Командиры – вологодский комиссар Журба и члены Буйского исполкома Совета Егоров и Козлов. То есть карательный поход явился проявлением «инициативы на местах». Однако, по свидетельствам очевидцев событий, отряд наполовину состоял из матросов; стало быть, пришли из Питера. Началась расправа, о которой умалчивает газета – орган Петроградской организации РКП(б). Все, что известно о дальнейших событиях, – известно со слов очевидцев. За стопроцентную достоверность не ручаюсь.
Жителям велели не выходить из домов. Двадцать один человек был арестован, а именно: городской голова, члены управы, все духовенство (кроме одного священника, которому удалось скрыться; так он и сгинул неизвестно куда), учитель церковно-приходской школы и девушка-телеграфистка: она получила телеграмму о движении отряда, пыталась предупредить об опасности. Все арестованные были свезены в дом местной тюрьмы, тот самый, где теперь валенки валяют. И там, у стены тюремной церкви, расстреляны. Все. Самому старому из убитых, священнику, было за восемьдесят; самой молодой (телеграфистке) – девятнадцать. Остальные – люди в летах. От сорока до шестидесяти. Отцы.
Я ходил у бывшего алтаря бывшей церквушки и видел в облупленной стене выбоины – может быть, от тех самых пуль. О событиях 1918 года в 1998 году рассказывала мне очевидица, древняя старуха Вера Ивановна Корюхина, девяноста девяти лет. Сейчас ее уже, конечно, нет на свете. Тогда, весной 1918-го, ей было девятнадцать, и она лежала в больнице, собиралась родить. А окна больницы выходили как раз на улицу, где бурлила толпа в день расправы над Вылузгиным и по которой несколько дней спустя гнали арестованных в тюрьму. Через день везли в телегах их трупы на кладбище. Когда я беседовал с ней, Вера Ивановна уже не вставала с постели и почти не видела, в речах о делах сегодняшних путалась и о тех днях вспоминала неохотно, но ежели начинала вспоминать, то речь ее становилась ясной и обильной подробностями, как будто она это видела вчера.
«Священник-то был, отец Иосиф. Ему говорила прислуга уходить в село. А он говорит: „Да меня за что забирать, что я худого сделал?..“ Когда гнали по улице – дак прикладом в спину… Забрали, подлецы, мазурики, всех хороших людей-то… Да что вы меня спрашиваете, хочу забыть и не вспоминать никогда больше».
Вера Ивановна не какая-нибудь «буржуйка». Отец ее трудился в Питере на заработках, как и большинство земляков, на стройке. В детстве и она бывала в столице, видела государя с семьей. Цесаревича называет трогательно: «Лешенька» – и большевикам простить не может, что Лешеньку убили. На все расспросы, кто же были эти солигаличские каратели, одно говорила: «Да кто? Да никто, мазурики, подлецы, хулиганы». Это не ругательства, а слова, употребленные в прямом смысле. «Никто». Молодые, чужие, обуянные детской жаждой разрушения. Пришли неведомо откуда. Пришли убить – кого? «Всех хороших людей». Тех, кем держался старый солигаличский мир.
Давно замечено, что зло, войдя в человека, выходит из него умноженным. Убийство одного ведет к погибели многих, убийство многих – к уничтожению масс.
Гражданская война уже полыхала вовсю – правда, вдали от Солигалича. Девятнадцатилетняя Вера Корюхина нянчилась с грудным дитятей, стараясь забыть ужас тех мартовских дней. А в это время трагедия куда более кровавая разыгрывалась в селе с символическим названием Красное, что на Волге, поблизости от Костромы и не так уж далеко от Солигалича.
Это было село не только большое, но и богатое. Зарабатывали торговлей и промыслами; среди мужиков находились и такие, что владели волжскими пристанями и пароходами. Лето 1918 года выдалось неурожайным. Мужики собрались миром, выбрали семерых, дали им денег и послали в город Сарапул закупить хлеба на все село. Там ходоки были ограблены и зарезаны. Криминал? Или политика? Кто знает? Тела убитых были привезены в село Красное пароходом; на его траурные, из-за поворота реки звучавшие гудки сбежались селяне. Общественное мнение обвинило в убийстве «коммунистов» – зажиточное село не ладило с местной советской властью. Некоторое время спустя местный совдеп обстреляли из обрезов. Были убитые и раненые. После этого в село пришел карательный отряд.
Войско шло от Волги, от паромной переправы в строгом порядке, тайно. О его приближении в селе не знал никто. Первыми жертвами оказались случайно встреченные на дороге старик и старуха: они шли из лесу с грибами. Были зарублены. Отряд ворвался верхами в деревню, как во вражескую. Убивать начали на улицах – всех случайно встреченных мужиков. Женщин не трогали. Жителей от мала до велика загнали по домам. Потом по этим самым домам пошли. Арестованных сгоняли в три места: в подвал магазина, в пустой амбар на окраине или в трюм парохода. Потом их расстреляли.
Вот рассказ об одном чудом спасшемся, слышанный мной в Красном. «Красноармеец был только что демобилизованный, вернулся в село честь по чести, со всеми бумагами. В тот день, как и все, ничего не знал, у себя на дворе работал, колол дрова. Вдруг – всадники. Один с шашкой наголо на двор въезжает и кричит так грубо: „Эй, ты, кто такой? А ну, покажь документы!“ А тот – солдат, человек опытный. Подхожу, говорит, к лошади слева, за морду лошадиную прячусь, говорю: убери шашку, а сам вижу, что всадник готов рубануть. „Каки таки документы? Вишь, дрова колю, документы в доме“. И все держусь, говорит, за узду-то и к лошадиной голове прижимаюсь, чтобы шашкой не ударил. Он лошадь в сторону поворачивает, а я за ней. „Чего, – кричит, – вертишься?!“ И шашку уже заносит. Ну, жена прибежала, вынесла документы. Тут другой всадник подъезжает, видимо командир; посмотрел бумаги: „Оставь его!“ Так и уехали. Спасся».
По данным кладбищенских записей, в те несколько дней в селе Красном было убито около 150 человек и еще около 400 по уезду. В том числе все духовенство, зажиточные хозяева, верхушка сельского мира.
Это одна история из тысяч. Бунт детей против отцов перерос в фантасмагорию всеобщего взаимного уничтожения. Символом этого перевернутого мира стал щуплый человечек с характерным прищуром монгольских глаз, сидящий на престоле поверженных Романовых. По бокам – два нагана.