Знаете ли вы, что знаменитый лозунг васюкинских осводовцев – «Дело спасения утопающих есть дело рук самих утопающих» – представляет собой пародию на популярный в 1917 году лозунг анархических листовок: «Дело освобождения рабочих есть дело самих рабочих»? А ведь и написанные на красных большевистских транспарантах слова «Вся власть Советам!» почти точно, и уже безо всякой пародии, соответствуют другому анархистскому кредо: «Вся власть Советам на местах!» Анархисты и большевики в ту пору еще шли в едином строю на штурм буржуазного мира. Первым испытанием для их недолговечного союза стали июльские события 1917 года. О которых так скупо и неохотно повествовали советские учебники истории. Еще бы: партия большевиков оказалась в них не более чем щепкой, несомой бурными волнами. Если кто и пытался управлять потоком, так это анархисты, страстные разрушители устоев общества, о роли которых в революции большевики после своей победы постарались забыть. Кстати говоря, еще один лозунг анархистов, заимствованный ими у Горького, реял в те дни над толпой: «Пусть сильнее грянет буря!» Вот она и грянула.
Первые недели после свержения самодержавия проходят в обстановке эйфории. В марте – апреле в Петроград возвращаются политические заключенные и ссыльные, а также политические эмигранты. 3 апреля на Финляндском вокзале толпа встречает группу социал-демократов, приехавших из Швейцарии через Германию и Швецию; в составе этой группы – Ленин. С его прибытием в Петрограде заметно активизируется деятельность большевиков.
Наступление на фронте из-за политических событий откладывается. Правительства стран Антанты этим обеспокоены и оказывают давление на Временное правительство. Министр иностранных дел Милюков распространяет ноту, в которой подтверждает верность России союзническим обязательствам. Нота Милюкова, опубликованная 18 апреля, вызывает взрыв недовольства среди солдат Петроградского гарнизона. Несколько дней в Петрограде не утихают массовые вооруженные манифестации под лозунгами: «Долой буржуазное Временное правительство!» и «Вся власть Советам!». В войсках солдатские Советы срывают выполнение приказов командования. Вследствие этих событий в начале мая Милюков, Гучков и некоторые их однопартийцы уходят из правительства. Их место по согласованию между Комитетом Думы и Петросоветом занимают представители «советских» партий – меньшевики и эсеры. Правительство «левеет».
В мае в Москве проходит III съезд партии социалистов-революционеров. Эта партия, самая массовая среди социалистических организаций России, образовалась в начале века в результате объединения народнических кружков и групп, исповедующих идеи крестьянского социализма и революционного террора. На съезде выявляется раскол между умеренным большинством, готовым идти на соглашение с буржуазно-либеральными партиями (правые эсеры), и непримиримым меньшинством (левые эсеры).
Советы, стихийно образовавшиеся по всей стране, начинают объединяться. В мае проходит I Всероссийский съезд крестьянских Советов, а в июне – I Всероссийский съезд рабочих, солдатских и матросских Советов. Растут и активизируются анархические объединения. Неудачная попытка Временного правительства осуществить в июне наступление на фронте вновь накаляет атмосферу в Петрограде.
Лето 1917 года выдалось жарким. Москва и Питер уже в июне изнывали от тридцатиградусного зноя; повсеместно участились пожары; от случайно разбившейся керосиновой лампы выгорел город Барнаул. Огонь революционной стихии охватывал сердца не только пролетариев, но и поэтов. Страдая от духоты во время бесконечных заседаний Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию деятельности сановников царского правительства, секретарь-редактор комиссии Александр Блок приходил к убеждению: нужно всем сердцем слушать музыку революции. Этот завет выполнял его «заклятый друг» Андрей Белый: на многолюдных митингах с упоением внимал речам министра-социалиста Керенского, а потом выражал свой восторг в причудливых образах танцевальных импровизаций. Спасаясь от жары на подмосковной даче, никому еще не известный Борис Пастернак неостановимо строчил гениальные стихи, которые составят впоследствии революционную в своей поэтической свободе книгу «Сестра моя жизнь».
В это самое время в Петрограде проходил генеральный смотр социалистических сил – I Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов. Съезд показал: революционный лагерь могуч и набирает силу. И еще: революционный лагерь расколот на два направления и трещина расширяется стремительно. Настрой одних – удовлетворенность от уже совершившейся революции и страх перед ее дальнейшим развитием; источник энергии других – неуемная жажда новых революционных потрясений.
Осторожные и рассудительные эсеры, меньшевики, народные социалисты уже успели ужаснуться той бездне, которая разверзлась пред ними в дни Февральской революции, мартовских расправ над офицерами в Гельсингфорсе, апрельских вооруженных манифестаций в столицах и на фронте. Введя своих представителей во Временное правительство, они вступили в политический союз с буржуазией. Войну надо довести до справедливого мира; вопросы о политическом строе, о земле и о собственности вообще отложить до мирного времени и передать на рассмотрение всенародно избранного Учредительного собрания. Хорошая, разумная программа. Беда, однако, в том, что миллионы вооруженных людей не хотели ждать, гнить в окопах, погибать в бесплодных атаках ради государственных (то есть неизвестно чьих) интересов. Деятельная пассионарная часть общества искала немедленных и радикальных политических решений. Того же жаждали уголовники, дезертиры, обитатели социального дна: крах существующего порядка открывал перед ними соблазнительную перспективу безнаказанного грабежа. Эти настроения лучше всего улавливали безрассудные буревестники революции: большевики, боевая эсеровская молодежь и, конечно же, фанатики беспредельной свободы – анархисты.
К июню 1917 года в Петрограде анархистские союзы и группы широко расплодились и начали объединяться. Самым крупным объединением стала Петроградская федерация анархистов-коммунистов, пользовавшаяся немалым влиянием среди рабочих, более всего на заводах Выборгской стороны, среди матросов Балтфлота и в некоторых частях Петроградского гарнизона, особенно в 1-м пулеметном полку. Штаб-квартирой анархо-коммунисты сделали дачу Дурново на Полюстровской набережной: собственность бывшего царского министра была явочным порядком экспроприирована еще в апреле. Вот там 9 июня состоялась общегородская конференция «чернознаменцев». Делегаты от почти ста предприятий и воинских частей Петрограда, вдохновляемые революционным нетерпением, приняли решение: идти уничтожать власть, свергать Временное правительство.
Почва для восстания благоприятная: только что «временные» приняли непопулярное среди солдат и матросов решение о наступлении на фронте. Настал час превратить войну империалистическую в войну революционную. Вместо Временного правительства пусть будет Временный революционный комитет. Его состав наскоро сформировали на той же даче. В работе конференции (если выкрикивание лозунгов и произнесение ультрарадикальных речей в прокуренных комнатах можно назвать работой) принял участие кое-кто из большевиков: председатель Выборгского районного комитета РСДРП(б) Лацис, лидер большевистской ячейки 1-го пулеметного полка прапорщик Семашко. Партийная дисциплина была тогда понятием абстрактным, а цели анархо-коммунистической революции – немедленная передача частновладельческой земли крестьянам, заводов рабочим, отмена дисциплины в армии и, конечно же, прекращение империалистической войны – практически совпадали с теми, которые еще в апреле сформулировал Ленин. Между тем Ильич, а с ним и руководство ЦК РСДРП(б) вовсе не были в восторге от инициативы товарищей анархистов.
Разница между анархистами и большевиками состояла в том, что первые хотели уничтожать власть, вторые – брать власть. А для этого момент еще не настал. По таковой причине ленинский ЦК присоединился к решению эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов – запретить вооруженные манифестации против Временного правительства. Из Революционного комитета большевикам пришлось выйти. По словам Лациса, узнав об этом, многие большевики Выборгской стороны в гневе рвали свои партбилеты.
На даче Дурново не думали повиноваться и начали формировать свои вооруженные дружины. Видя решимость анархо-коммунистов, съезд Советов постановил: 18 июня поднять массы на демонстрацию в поддержку Временного правительства. Анархисты не дрогнули и двинули на улицы города своих сторонников. 18 июня в противостоящих друг другу демонстрациях участвовало от 400 до 600 тысяч человек.
Солдаты, матросы, участники всевозможных красных и черных гвардий на все манифестации приходили вооруженными. Любая случайность могла спровоцировать стрельбу. Палить в своих же товарищей по революционному лагерю в тот день не решились. Но без серьезного инцидента не обошлось. В разгар демонстраций вооруженная толпа анархистов (около двух тысяч человек), двигаясь с Выборгской стороны к центру, внезапно атаковала городскую тюрьму «Кресты». Ядро нападавших составляли бойцы черногвардейской дружины, приведенной из Шлиссельбурга вождем тамошних анархистов Иустином Жуком. Разумеется, в «Крестах» не было никаких политических заключенных, да и уголовников выпустила на волю Февральская революция. В камерах содержалось лишь небольшое количество хулиганов, грабителей и прочих правонарушителей, задержанных слабосильной городской милицией за последние три месяца. Их-то дружинники Жука объявили узниками Временного правительства, освободили и повели с собой. Охрана не сопротивлялась.
События этого дня выявили новую движущую силу революции: союз идейных вождей крайне коммунистического толка и криминализованных люмпенских масс. Даже Временное правительство забеспокоилось и предприняло попытку наказать зарвавшихся анархистов. На следующее утро дача Дурново была окружена несколькими ротами солдат Преображенского и Семеновского полков, казачьими сотнями и автомобилями бронедивизиона. Степень управляемости этих войск была невелика. Поэтому руководивший операцией министр юстиции Переверзев вступил с анархистами в переговоры. Требовал одного: выдачи лиц, освобожденных накануне из «Крестов». На беду, среди осажденных находился предводитель анархистствующих кронштадтских матросов Анатолий Железняков. Под его электризующим влиянием члены Революционного комитета отказались слушать Переверзева. Воры, налетчики, громилы и убийцы – наши братья, они – анархисты в душе, и преступления их – стихийно-революционный ответ на несправедливость буржуазного общества. Как же можно выдать их антинародному правительству?
Свое мнение Железняков подкрепил весомыми аргументами: гранатами. Несколько штук кинул в сторону преображенцев и казаков. Гранаты не взорвались. Но солдаты, до этого настроенные мирно, рассвирепели. Рванулись вперед и открыли беспорядочную стрельбу. В три минуты дача была взята штурмом. Не обошлось без жертв: шальная пуля стукнула в голову активиста Петроградской федерации анархистов-коммунистов Аснина, и тот на месте скончался. Остальные 59 человек, находившиеся на даче, сдались.
Победа Временного правительства и эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов была эфемерной. Весть о событиях на Полюстровской набережной взбудоражила многочисленных сторонников анархии. Несколько тысяч кронштадтских матросов собрались было идти на Петроград, вызволять «братву» и бить министров-«капиталистов». Рабочие заводов Выборгской стороны устроили прямо на даче Дурново над свежим трупом Аснина нечто вроде гражданской панихиды. Оттуда брожение стало распространяться по заводам и частям гарнизона. Особенно взволновался 1-й пулеметный полк, казармы которого располагались на углу Сампсониевского проспекта и Флюгова переулка (ныне Кантемировская улица). Но к вечеру все как-то само собой успокоилось. Возможно, потому, что после изнуряющей дневной жары всем захотелось отдохнуть в относительной прохладе.
Жара спала, и анархисты стали готовить новую атаку. И многие большевики с ними. Как свидетельствовали участники событий, в те дни невозможно было понять, где кончается большевик и начинается анархист. Большевистские организации Выборгской стороны, 1-го пулеметного полка, кронштадтских экипажей требовали выступления. 2 июля главная партия буржуазии – кадеты – заявила о выходе из правительства. В этот же день члены анархо-коммунистической федерации снова собрались на даче Дурново. Постановили: завтра – последний и решительный бой. Коль «временные» сами себя готовы свергнуть, пойдем свергать «соглашателей» – ВЦИК Советов. Всю ночь и утро агитаторы срывали голоса на митингах в цехах и казармах. Самым грозным был митинг пулеметчиков, затянувшийся до обеда. Полковые большевики во главе с Семашко приняли сторону анархистов.
Более всего кричал на митинге секретарь анархо-коммунистической федерации Илья (Иосиф) Блейхман. Об этом вожде июльских событий, бывшем сапожнике, оставил неприязненные воспоминания Троцкий: «С очень скромным багажом идей, но с известным чутьем массы, искренний в своей всегда воспламененной ограниченности, с расстегнутой на груди рубахой и разметанными во все стороны курчавыми волосами, Блейхман находил на митингах немало полуиронических симпатий… Солдаты весело улыбались его речам, подталкивая друг друга локтями и подзадоривая оратора ядреными словечками: они явно благоволили к его эксцентричному виду, его нерассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту… Его решение всегда было при нем: надо выходить с оружием в руках. Организация? „Нас организует улица“. Задача? „Свергнуть Временное правительство, как это сделали с царем…“ Такие речи как нельзя лучше отвечали в этот момент настроению пулеметчиков…»
1-й пулеметный полк – огромная учебная команда, насчитывавшая до 19 тысяч человек, в основном новобранцев из «образованных», – постановил: идти свергать буржуазию. Тут же выбрали Революционный комитет во главе с Семашко, Блейхманом, еще кое-кем из анархистов и большевиков. На пять вечера назначили выступление. Пока отправили агитаторов в полки, на заводы. И разошлись обедать.
Через пару часов агитаторы-пулеметчики заварили митинг на противоположном конце города, на Путиловском заводе. Здесь они нашли поддержку в лице большевика Сергея Багдатьева (Саркиса Багдатьяна), известного своими левацкими загибами. Путиловцы склонялись к выступлению. Примчавшихся на завод с миротворческой миссией представителей ВЦИКа Советов Саакиана и Каплана (эсеров) встретили криками «Довольно!», «Долой!» и еще кое-какими крепкими выражениями. Повсюду в городе наблюдалась та же картина: митинги, на которых агитаторы до потемнения в глазах призывали солдат и рабочих то идти свергать Временное правительство, то идти защищать оное. Большевики оказались на грани раскола. Одни по поручению ЦК сдерживали революционный энтузиазм масс, другие, вопреки мнению Ленина, рвались в бой. Революционные рабочие и солдаты группами бродили по городу.
Пулеметчики двинулись, хоть и с опозданием, с Выборгской стороны к центру. По пути к ним присоединились роты Гренадерского полка. Около семи часов заняли Финляндский вокзал, Литейный и Троицкий мосты. Появились грузовики, которые тут же были облеплены вооруженными манифестантами. Предполагалось немедленно отправиться на этих грузовиках брать Таврический и Мариинский дворцы. Но поблизости, в особняке Кшесинской, проходила экстренная конференция большевиков. Грех не зайти. Около десяти, в мягком свете наступающей белой ночи, площадь у особняка заполнилась огромной волнующейся толпой разношерстного народа: солдаты в расстегнутых гимнастерках, рабочие в темных пиджаках, интеллигенты в шляпах, обыватели, гимназисты, студенты, барышни… Над толпой – трехгранные штыки винтовок, черные и красные транспаранты с революционными фразами. С балкона особняка выступали Луначарский, Свердлов, Подвойский… Ленин тоже, но коротко и неохотно. Он вообще отстранился от происходящего, ссылаясь на недомогание. А может быть, и в самом деле хворал.
Митинг у особняка Кшесинской имел то значение, что формальное руководство движением перешло от бестолкового анархистского ревкома к Военной организации ЦК большевиков. Руководство это, правда, заключалось в одном: в праве уговаривать вооруженную толпу. Тут же и постановили: идти к Таврическому дворцу и «мирно» требовать у ВЦИКа, чтобы тот провозгласил власть Советов.
Белая ночь в Петрограде и вообще-то на ночь не похожа, а эта… На Троицкой площади и у мечети торчали броневики, шатались солдаты. Рота пулеметчиков неизвестно зачем заняла Петропавловскую крепость. По набережным, по Невскому, Садовой, Литейному текли темные массы людей, сливаясь в направлении Шпалерной улицы. То и дело раздавались выстрелы, переходящие в бурные и короткие перестрелки. Были жертвы.
Стрельба этой ночи и следующего дня так и осталась загадкой. Кто открыл огонь, по чьему приказу? Ни Временное правительство, ни ВЦИК, ни руководство восстания не признали за собой этой чести. Впрочем, оно и не важно. На улицах Петрограда в разных направлениях перемещались, сталкиваясь между собой, несколько сот тысяч вооруженных людей. Стрельба не могла не начаться. Тем более белой ночью, когда в Питере все не то, чем кажется.
К часу ночи пространство вокруг Таврического дворца и водонапорной башни было запружено манифестантами. Путиловцы смешались с пулеметчиками, павловцы с гренадерами. Толпа беспорядочно колыхалась, в ней что-то орали, размахивали черными и красными тряпками. То там, то сям возникали очаги митинга и скоро гасли: никто никого не слушал. Появилось много пьяных. (Где и когда успели? Ведь сухой закон действует уже три года, с самого начала войны!) Время от времени раздавался звон разбитого стекла: громили лавки. Руководства не было. Члены ВЦИК как тени слонялись по залам и коридорам осажденного дворца. К утру, усталые и бледные, манифестанты разошлись.
Революционная бессонница охватила в эту ночь и Кронштадт. На Якорной площади со вчерашнего дня кипел нескончаемый митинг; верховодили левый большевик Рошаль и анархо-синдикалист Ярчук. Ночью большевистский лидер Кронштадтской базы Федор Раскольников (Ильин) телефонировал в ЦК Зиновьеву: удержать матросов от выступления он не может, да и не хочет. Утром кронштадтцы погрузились на транспортные суда и отправились в Петроград. Там уже вовсю шли митинги; невыспавшиеся рабочие и солдаты слушали эсеров, меньшевиков, большевиков, анархистов… Когда около 11 утра кронштадтцы высадились на Английской и Университетской набережных, улицы в центре уже заполонили толпы манифестантов. С Английской набережной около 10 тысяч матросов двинулись на Невский, слившись с солдатами 2-го пулеметного полка и с «разношерстными» рабочими. На Университетской набережной кронштадтцев, предводительствуемых Раскольниковым и Ярчуком, встретил Блейхман со своими пулеметчиками. Эта колонна снова двинулась ко дворцу Кшесинской. Речи с балкона звучали опять, при ярком свете веселого июльского дня.
А на Невском у Гостиного двора и на Садовой напротив Апраксина двора снова гремели выстрелы. И опять никто не мог понять, кто в кого стреляет. В толпе рабочих, солдат и матросов почему-то царила уверенность: враги раскидали пулеметные гнезда и снайперов по чердакам домов. Нервы не выдерживали. Возможно, кто-то из офицеров или юнкеров в самом деле начал палить по демонстрантам. В ответ рабочие и солдаты при активном участии импульсивного Багдатьева подвергли шквальному обстрелу дом товарищества «Проводник» на Садовой. Стреляли и на углу Невского. Точное количество жертв так и не было установлено.
В суматошных перестрелках и стихийных митингах прошло полдня. К шести часам Таврический дворец снова был осажден возбужденными до крайности матросами. Как вспоминал потом Ярчук, «все были настолько возбуждены, что, я думал, пойдут на штурм». В самом деле, распахнув и едва не сломав ворота, черные бушлаты заполонили пространство перед дворцом, часть из них рванулась внутрь здания. Где-то в вестибюле матросам попался министр земледелия Временного правительства правоэсеровский лидер Виктор Чернов. Его схватили и поволокли на улицу. Кто-то якобы слышал, как матросы кричали: «Вот один из тех, кто стрелял в народ!» При чем тут мог быть министр земледелия – непонятно. Возможно, Чернова приняли за ненавистного Переверзева. Толпе было все равно, кого бить.
Через полтора месяца в своих показаниях Следственной комиссии Временного правительства Чернов утверждал, что он сам вышел к матросам, дабы «удержать их от чего-либо непоправимого», потом на ступенях под колоннами выступил с речью, в которой осветил историю кризиса власти, попросил матросов не волноваться, разойтись и «спокойно ждать той оценки положения, которую вынесет Совет». Сомневаемся. Взбудораженная толпа не услышала бы маленького Виктора, даже если бы захотела. «Голос единицы тоньше писка». Сам потерпевший далее признает, что его схватили за руки и куда-то собрались вести; два члена ВЦИК, большевики Рязанов и Стеклов, пытались прийти ему на помощь, но были грубо обруганы и получили «ряд увесистых пинков». «Селянского министра» уже затолкали в автомобиль (везти? куда? до ближайшей подворотни на расстрел?), когда выбежавший из дворца Троцкий остановил кронштадтцев митинговой речью. Именно там и тогда прозвучали слова, приклеенные впоследствии советской пропагандой к разгульной балтийской матросне: «Краса и гордость революции». Польщенные кронштадтцы выпустили Чернова. Правда, сам Троцкий в показаниях Следственной комиссии заявлял, что арест Чернова был произведен «десятком субъектов полууголовного, провокаторского типа». Этой оценки матросы так никогда и не узнали.
Никем не управляемое движение тем временем разваливалось, превращаясь в обыкновенный погром. Грабили лавки и дома побогаче. Там и сям слышались полупьяные призывы «Айда бить жидов!» (интересно, к какой нации относили погромщики Блейхмана, Ярчука, Рошаля и других вождей восстания?). Очень кстати на этом фоне явился слух: большевики – агенты германцев, Ленин творит бунт на деньги немецкого генштаба. Возможно, этот слух вылетел из Мариинского дворца, из недр всеми забытого Временного правительства. Во всяком случае, на следствии, организованном Временным правительством, эта версия стала основной. А в те часы она способствовала деморализации и без того уставших участников восстания. Последней каплей стали вести о приближении к столице войск Северного фронта. Революционные толпы стремительно рассеивались. Ночь на 5 июля стала переломной. Остатки относительно управляемых анархо-большевистских масс (несколько сот матросов, пулеметчиков и гренадеров) пытались удержать Троицкий мост и особняк Кшесинской. Несколько тысяч матросов заперлись в Петропавловке. Окруженные преображенцами, семеновцами, волынцами и казаками, к утру 6 июля все они сложили оружие.
Никто наказан не был. Арестованные и отданные под суд большевики и анархисты – всего 13 человек – были отпущены на свободу под залоги. Потом произошла Октябрьская революция. Суд над виновниками июльских событий так и не состоялся.