«Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь… Самый грешный и грязный народ на земле, бестолковый в добре и зле, опоенный водкой, изуродованный цинизмом насилия, безобразно жестокий и в то же время непонятно добродушный, в конце всего – это талантливый народ». Так формулировал Максим Горький свои «Несвоевременные мысли» 1 мая 1918 года. Дата примечательна: впервые свой классовый праздник отгуливал победивший пролетариат. Кто привел его к победе? Большевики, но не они одни. Во всех событиях года Семнадцатого – в том числе и в событиях октября – одну из первых ролей играли анархисты. Их социальная востребованность возрастала от месяца к месяцу; порой казалось, что они вот-вот овладеют волей масс и поведут Россию и все человечество за собой – то ли к ослепительному свету земного рая, то ли в черную бездну всеобщего самоубийства. Идеей нации в тот момент был не большевизм, а анархизм. Многообразный, яркий и недолговечный, как фейерверк. Разрушительный, как землетрясение.
Ненависть к власти (оборотная сторона страха перед властью) вошла в плоть российской истории, в кровь русского народа и других народов, втянутых в его орбиту. «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет». «Наряд» – государственный порядок, власть. Со времен Нестора разрушительный огонь анархии многократно прорывался сквозь мощный фундамент державы, а бывало – как в Смутное время – сносил здание российской государственности. В давние годы идея вольной волюшки без закона и власти одевалась в армяки ушкуйников, в расшитые казачьи зипуны. Прародителями анархизма на Руси были удалые атаманы, эпические герои-разбойники: Иван Болотников, Стенька Разин, Кондратий Булавин, Емелька Пугачев. На исходе добропорядочного XIX века русский анархизм переоделся в дворянский сюртук и обучился западноевропейской грамоте. Его вождями сделались неуемные пассионарии из родовитых дворянских семей: Михаил Бакунин, князь Петр Кропоткин, Аполлон Карелин. Они же и подвели под вдохновенное разрушительство научно-политическую базу. Всеобщий кризис, в который вверглось русское общество в начале XX века, позволил учениям вождей воссоединиться с инстинктами масс. Звездный час духовных потомков Емельяна и Стеньки настал в 1917–1918 годах.
Едва только рухнуло самодержавие, анархистские организации стали расти с угрожающей быстротой. Как во время извержения вулкана раскаленное нутро земли выдавливает магму сквозь трещины земной коры, так взбунтовавшийся стопятидесятимиллионный народ-анархист выбрасывал на руины российской государственности все новые ультрареволюционные объединения, быстро находившие себе храбрых вождей, немудреную идеологию и замысловатые наименования. Бурлящий Петроград в течение года был центром этого процесса. Анархо-синдикалисты, анархо-коммунисты, анархо-универсалисты, анархо-индивидуалисты, разделившиеся вскоре на «непримиримых», «безвластников», «безначальников», неонигилисты и даже анархо-мистики – далеко не полный перечень течений в этом море. Да и нет такого перечня: состав бесчисленных федераций, конфедераций, ассоциаций, секций, групп, союзов анархистов менялся непрерывно; новые возникали, старые распадались.
Если что и объединяло их всех – так это неуемная революционность. Они ненавидели любую власть. В анархистской листовке обыватель мог со страхом прочитать следующее credo: «Всякая власть – это водосточная труба, по которой различные господа с высоты своих палат спускают вниз, выливают на рабов содержание своих помойных ям и отхожих мест… Власть – паразит, власть – вошь на вашем изнуренном теле». Немудрено, что отношение анархистов к прочим партиям определялось степенью их готовности разрушать существующий строй, каким бы он ни был. Первыми врагами стали эсеры и меньшевики – после того, как в мае 1917 года лидеры этих партий вошли в состав Временного правительства. С большевиками дружба длилась до октября. Анархисты активнейшим образом участвовали в июльских событиях; их лидеры – Иустин Жук, Илья Блейхман, Владимир Шатов – вместе с большевиками и левыми эсерами входили в состав Военно-революционного комитета, руководившего переворотом 25 октября. Их отряды, в том числе дружина «шлиссельбургского диктатора» Жука, участвовали в захвате Зимнего.
Но уже 11 ноября в газете петроградских анархо-коммунистов, носившей романтическое название «Буревестник», появилась статья, выражающая новую политическую программу. О Ленине в ней говорилось дружески-пренебрежительно, как о претенденте в отличники, срезавшемся на простом вопросе. Он – всего лишь «анархист-государственник, еще не до конца освободившийся от марксистской фразеологии». «Большевик ленинский, в сущности, есть только скверный, бессистемный и меньшевистский анархист». А Октябрьская революция – «революция непоследовательности, уступничества жизни, не доведенная до конца». Впадая в революционно-мистический азарт, буревестники анархии пророчили России третью революцию, истинную, подобную пришествию Мессии: «Жестоко те господа ошибаются, думая, что настоящая революция уже закончена, что теперь осталось только закрепить те паскудные завоевания, что достались трудовому народу. Нет! Настоящая революция, социальная революция, освободительница трудящихся всех стран, только начинается».
В политических теориях вождей анархизма прозорливость сочеталась с утопизмом, доходящим до бреда. Так иногда тяжелый шизофреник пугает нормальных людей своей проницательностью; так юродивому бывает дано предречь будущее. Один из вождей анархизма, Лев Черный (П. Д. Турчанинов), вскоре после Октябрьской революции писал о социалистическом будущем: «Общественное производство создаст могучую бюрократию, всем заведующую, все организующую. Тирания этой бюрократии будет сильнее, чем современной, ибо она будет вмешиваться в самые повседневные мелочи жизни и иметь, в силу выборов большинством, неограниченную власть… По своему числу напоминая полчища саранчи, она будет являться истинным бичом будущего строя». Как в воду глядел.
И тут же, переходя к описанию желанной альтернативы – светлого анархо-коммунистического будущего, – пророк превращается в полусумасшедшего прожектера. «С уничтожением капитализма и классового строения общества города должны будут рассосаться… Деревни исчезнут, ибо сельская работа как отдельное занятие, вероятно, исчезнет, и земли будут обрабатываться фабричными рабочими… Дома, весьма вероятно, будут группироваться кругом фабрики в форме шестиугольника, наиболее экономичной формы поселения для страны… Широта улиц будет зависеть от способа передвижения – воздухоплавание, быть может, и совсем их уничтожит. Освещение, мощение, канализация будут делом ассоционным; кто не хочет – может и не примыкать к ним».
Что значит словечко «ассоционный» – не сразу поймешь, но Лев Черный очень его любил. В 1917 году он основал новое направление в анархизме, да так его и назвал: ассоционный анархизм. Ассоционисты оказались радикальнее не только большевиков, но даже и анархо-коммунистов. Последние признавали, по крайней мере, социальные структуры типа коммун, основанные на общности труда; ассоционисты готовы были мириться только с абсолютно свободными объединениями людей: сегодня вместе, а завтра – врозь. Поэтому и канализацию в своих утопических «городах солнца» Лев Черный наделял такой же свободой.
В те удалые дни даже самые фантасмагорические теории имели шанс быть воплощенными на практике. Лев Черный и его единомышленники образовали в январе 1918 года Московскую федерацию анархических групп. И тут же начали вооружаться. При МФАГ были созданы отряды «Черной гвардии», образованы боевые группы с говорящими названиями «Ураган», «Авангард», «Борцы»… В Питере родилась Петроградская федерация анархистов-коммунистов; по данным ее секретаря Ильи Блейхмана (возможно, преувеличенным), в нее сразу вступило около 18 тысяч человек – матросов, рабочих, солдат. Анархисты вооружались не только пулеметами и гранатами, но и печатным словом. В 1918 году в России издавалось 55 анархистских газет и журналов тиражами от нескольких сот экземпляров до нескольких десятков тысяч.
Надо признать: лидеры анархистов – Илья Блейхман (печатавшийся под псевдонимом Н. Солнцев), Аполлон Карелин, Павел Турчанинов (Лев Черный), Александр Голдберг (А. Ге), братья Абба и Владимир Гордины – были яркими, талантливыми публицистами. Неровности стиля в их статьях, воззваниях и листовках компенсируются пророческим фанатизмом. Повинуясь их призывам, под черные знамена стекались бесстрашные головорезы, всегда готовые убивать и грабить. Особенно если убийство называется «социальной защитой», а грабеж – «экспроприацией».
Революционные партии в России сходились на том, что причина преступления заключается в несправедливом общественном устройстве. Анархисты и в этом плане были последовательнее прочих. Преступление существует только там, где есть собственность и охраняющее его государство. Коль скоро в союзах анархистов не признается ни то ни другое, то любой преступник, от карманного вора до серийного убийцы, вступая в их ряды, перестает быть преступником. Он – товарищ, он – братишка (напомним: оба этих слова на дореволюционном уголовном жаргоне означали принадлежность к преступному миру).
Идея социального союза с уголовщиной предельно ясно сформулирована в воззвании «К ворам и налетчикам» Совета федерации анархистов Одессы: «Вас мы считаем продуктом тех проклятых условий эксплуатации и насилия, которые созданы буржуазией и охраняются сейчас только продажной бандой наемного белогвардейского офицерства… Если буржуазия страдает от вашей деятельности, тем хуже для нее – она пожинает сейчас то, что сама посеяла, и уж не наше дело ее защищать. В новом коммунистическом обществе… не будет частной собственности, не будет богатых и бедных, не будет тогда места грабежам и налетам».
Тогда – не будет, а сейчас – вперед, под черным знаменем анархии. Вооруженные формирования анархистов стремительно превращались в уголовные банды, занимавшиеся целенаправленной «деятельностью» по уничтожению частной собственности. Первое дело – захват особняков. Боевые дружины МФАГ в январе – марте 1918 года «социализировали» в свою пользу в Москве более двух десятков частных зданий. Петроградские анархисты в те же месяцы занимались революционным делом захвата кожевенных складов: в условиях стремительно надвигающейся разрухи и товарного голода кожаные сапоги и куртки стоили дороже золота и бриллиантов.
«Чернознаменцы» не пренебрегали и ценностями, доставшимися в наследство от старого мира. В лихое время немецкого наступления на Петроград, когда Ленин строчил отчаянное воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», к ломбарду на 1-й линии Васильевского острова подкатили два авто, полные вооруженных граждан. Связав охрану, они проникли в кладовые и, поработав там, стремительно смылись, заявив на прощание охранникам: «Мы не преступники, мы – анархо-коммунисты и грабим только богатых». Идейные грабители и в самом деле не тронули мелких закладных, не позарились на столовое серебро. Унесли они лишь золотые и бриллиантовые «цацки» ценой от 600–700 рублей, принесенные в ломбард, конечно же, крупной буржуазией.
Спустя полтора месяца в Москве нашумело «опиумное дело». Вооруженный отряд анархо-коммунистов захватил в конторе торгового общества «Кавказ и Меркурий» несколько подвод опиума, предназначавшегося для аптек. Наркотик был перепродан некоему Журинскому, по-нынешнему говоря – криминальному авторитету. Дело проворачивал один из самых колоритных деятелей анархизма, Мамонт Дальский, актер и борец за безграничную свободу, красочно описанный впоследствии Алексеем Толстым в романе «Хождение по мукам». Московская ЧК едва справилась с коммунистическими наркоторговцами.
Уголовные безобразия «чернознаменцев» и в еще большей степени та непримиримая, хотя и бестолковая война, которую они развернули против немцев после подписания Брестского мира, заставили большевиков ударить по своим бывшим союзникам. В апреле 1918 года анархистские формирования были разоружены в Москве, Петрограде и некоторых крупных городах. Но у адептов безграничной свободы нашлись союзники в лице молодой и, казалось, крепкой партии левых эсеров.
В «Несвоевременных мыслях» Горький не без ужаса констатирует: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей». В июле 1918 года лидер левых эсеров Мария Спиридонова кричала в зал заседаний V Всероссийского съезда Советов: «Мы, быть может, в процессе борьбы с помещиками, капиталистами… и теми, кто дает политическую мощь капиталистам и помещикам, будем расправляться беспощаднее и систематичнее, чем товарищи большевики, опирающиеся на старые аппараты государственного принуждения». Эта речь звучала как раз в то время, когда вооруженные отряды левых эсеров пытались взять под контроль ключевые объекты в Москве, свергнуть власть «государственников»-большевиков. Основной состав этих отрядов – бывшие «чернознаменцы»; их военный руководитель – анархист Попов, перешедший после апреля в стан левых эсеров.
Июльский мятеж провалился, многие его участники были расстреляны или арестованы, но основная масса рассеялась по просторам России, Украины, Сибири. Анархистское море расплескалось по всей стране. И обрело новую, а точнее, хорошо забытую старую, времен Стеньки Разина, форму – атаманщину. Многие самостийные вожаки Гражданской войны, такие как Махно, Никифорова, Григорьев, Соловьев, действовали под идейным кровом анархизма. Идея вольной волюшки под предводительством удалого атамана снова шагнула в народ.
Вот один из рядовых участников анархического войска, не шибко грамотный крестьянский парень, вспоминает про своего «черного командира»: «Велел себя „товарищ атаман“ называть. Я, объясняет, коммунист, а потому отдельно воюю, что вольно летать хочу». И не только вольно летать, а собирать в стаи таких же орлов и прочих хищных птиц. Другой эксперт из народа объясняет: «Атаманы живут затем, чтобы было кому отставших и безначальных нераспоряженных людей собрать и на врага водить. А не бандит атаман потому, что ответ как бы на себя одного принимает, как бы свое имечко всем нашим делам дает. Мои, мол, это дела, коршуновы… Бандит же – как ответ, так его и нет, все за него ответчики». Глубокий социальный анализ! Обозначен главный стержень анархизма: симбиоз вождей и масс. Во главе – идейные единицы, Пугачевы, чей воздух – воля, кому лучше раз в жизни горячей крови напиться, чем век падалью питаться. Под их кровом – те, кто рад погулять да пограбить, благо ответственность на себя атаман берет, он же идейное благословение дает.
И кто бы ни был этот вождь – русский, еврей или украинец, интеллигент или пролетарий, он свой, потому что понимает разбойничью струну, вечно звучащую в русской душе. Еще один участник событий подводит итог: «Если атаман хорош, так что, что атаман? Не в сравнении с белым командиром. Атаман с тобой одного корня, все понимает, ничем не брезгивает, смелости отчаянной, белых бьет-крушит, обхождение щедрое, и всего вволю. Чего еще-то? И честь тоже!» С удальцом спорит смирный сосед: «Вот это так честь! На всю округу первые насильники, обидчики, беспомощных людей мучители, пьянюги, самогонщики! Это вот и честь!»
Сохранился замечательный документ: манифест Курской федерации анархических групп. Время его создания – предположительно ноябрь 1918 года. Подписали его братья Абба и Владимир Гордины. В революционном хаосе они провозгласили самые крайние из анархических учений – анархо-индивидуализм и пананархизм. Название говорит само за себя. Безграничная свобода, ни законов, ни морали. Всюду анархия, ничего, кроме анархии. Над текстом манифеста – лозунг: «Дух разрушающий есть Дух созидающий». Это вместо большевистского «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Текст настолько огненный, что кажется, бумага вот-вот вспыхнет от ярости слов. После преамбулы, в которой провозглашается сверхценность и историческая неминуемость анархии, следуют призывы к разным социальным группам, достойным войти в футуристический рай абсолютной свободы.
«Рабочие! 〈…〉 Фабрики, заводы, рудники ваши! 〈…〉 Жильцы! Короли углов! Как крысы, вы ютитесь в норах. Коснеющие во мраке, выползайте на свет. Вот дворцы, залитые солнцем, – они ваши! 〈…〉 Бедные, голодные, оборванные, босые! Кругом вас всё, а у вас ничего! Все принадлежит вам, бедным! Берите! Все принадлежит вам, голодным! Насыщайтесь! Все принадлежит вам, оборванным! Оденьтесь! Все принадлежит вам, босым! Обувайтесь! Творите анархию!»
«Русский народ! Кому, как не тебе, вынесшему на плечах всю тяжесть власти, кому, как не тебе, стремиться к солнцу безвластия… Ко всему миру иди с открытой душою и с благой вестью о всемирной свободе!»
Пророческий стиль и религиозная страсть. Великие станут малыми, и малые великими. Ко всему миру – с благой вестью: взошло солнце безвластия. Как будто в авторов манифеста вселился мессианский дух первых христиан и одновременно – самоубийственный фанатизм лжемессии II века Шимона Бар Кохбы (Сына Звезды), беспощадно истреблявшего христиан и в конце концов схваченного и обезглавленного римлянами. Страстные до надрывности социально-разрушительные ноты все громче и громче звучат, заглушая всякую утопическую лирику. Разрыв связи времен, бунт против устоев общества – до полного всеуничтожения. Ни науки, ни воспитания, ни семьи, ни материнства.
«Уничтожьте предрассудки старших! 〈…〉 Обманутые наукой! Сбросьте с себя лживые цепи науки. Взорвите чертоги буржуазной мысли. Не дайте опутывать себя научной паутиной кровожадным паукам, научным попам, профессорам и ученым… Не поклоняйтесь новым идолам – Природе и Эволюции. Будьте творцами… новой технической истинно творческой цивилизации. Разрушайте и отрицайте, отрицайте и разрушайте!»
«Женщина! Узница кухни и спальни, освободись! 〈…〉 Сбрось с себя цепи воспитания детей, уничтожь рабство горшков. Уничтожь домашнее хозяйство, уничтожь домашнее воспитание!»
Когда взорваны все позитивные общественные структуры и упразднены все конструктивные обязательства, остается сделать последнюю ставку – на исконных приверженцев асоциальности, на воров и преступников. Нигде восторженная симпатия, которую анархисты питали к преступному миру, не явлена с такой поэтической силой, как в манифесте братьев Гординых:
«Заключенные, кандальщики, преступники, воры, убийцы, поножовщики, кинжалорезы, отщепенцы общества, парии свободы, пасынки морали, отвергнутые всеми! Восстаньте и поднимитесь! На пиру жизни займите первое место. Вы были последними – станьте первыми. Сыны темной ночи, станьте рыцарями светлого дня – дня угнетенных!»
Провозгласив социальное лидерство сознательных злодеев и «отморозков» всех мастей, не ведающих морали, отвергающих ценность чужой жизни, анархистские вожди подписали смертный приговор своему движению, а в большинстве случаев – и самим себе. Одни из них сложили голову на полях Гражданской войны, как Анатолий Железняков, Иустин Жук, Александр Ге. Другие стали жертвами репрессий со стороны своих бывших союзников-большевиков, как Илья Блейхман, Лев Черный, Владимир Шатов. Третьи умерли в изгнании, как Абба Гордин, Ефим Ярчук, Всеволод Волин. Все они стали жертвами той стихии социального разрушительства, которую с такой убедительной силой призывали. Один лишь Аполлон Карелин спокойно дожил жизнь, погруженный в розенкрейцерские мечтания мистического анархизма.