Кто с кем воевал в Гражданской войне? В прежние времена в школе заучивали (кажется, и сейчас заучивают) простой ответ: красные с белыми. Факты не оставляют от этой простоты и следа. Вождь революционных матросов Дыбенко весной 1918-го участвовал в попытках антибольшевистского эсеро-анархистского переворота в Самаре. Первый красный командарм Муравьев был застрелен в ходе мятежа, который поднял против Совдепа в том же 1918 году в Симбирске. Забайкальский атаман Семенов как мог боролся с Колчаком. Махно и Григорьев, люто враждуя между собой, то гордо именовались красными командирами, то беспощадно рубили красных в лапшу. А Буденному уже на исходе Гражданской войны комиссары ставили в вину, что его Конармия действует под лозунгом «Бей жидов и коммунистов!». Одна из многоцветных фигур того безумного времени – «батька» Булак-Балахович, оставивший по себе долгую память в Белоруссии, на Псковщине, в Лужских и Гдовских пределах. Он орудовал и под красным, и под белым, и под черно-синим эстонским знаменем; не гнушался зеленым цветом крестьянской вольницы; закончил же войну под красно-белым флагом Речи Посполитой Польской.
Попытаемся составить послужной список Булак-Балаховича (по другим сведениям – Бей-Булак-Балаховича) Станислава Никодимовича. Правда, такого списка нет ни в одном архиве, ибо службу Балахович нес в разных государствах, по разные стороны различных фронтов. Да и службой его деятельность назвать затруднительно.
Родился 10 февраля 1883 года. Происхождение – из крестьян Ковенской губернии Виленского генерал-губернаторства Российской империи. Вероисповедание – кажется, католическое. По национальности – то ли поляк, то ли белорус, то ли татарин. Белогвардейский мемуарист М. С. Маргулиес утверждает, что мать Балаховича – полька, а отец – потомок татар, переселенных на границу Польши и Литвы чуть ли еще не при Витовте. Детство и юность прошли без примечательных событий. Окончил школу, выучился на агронома (среднее образование). Служил бухгалтером, а с 1904 года – управляющим в имении графа Платера, в Дисненском уезде Виленской губернии. В этой скромной должности пребывал 10 лет, до Мировой войны.
В 1914 году пошел добровольцем на фронт. (От предков унаследовал ненависть к немцам? Или просто скучно жить стало?) В ноябре 1915 года получил офицерский чин и был переведен командиром эскадрона в кавалерийский отряд особой важности Северного фронта. Отряд осуществлял разведывательно-диверсионные рейды по тылам противника на территории Белоруссии и Курляндии. Командир отряда подполковник Пунин доносил командованию, что «корнет Балахович показал… огромную храбрость, решительность, редкую находчивость и предприимчивость. В боевой партизанской работе это лихой, незаменимый офицер». В 1917 году произведен в штаб-ротмистры.
Советская власть упразднила чины. Наступает неразбериха и хаос. Балахович вместе со своим конно-партизанским отрядом прорывается из-под Риги к Пскову и в феврале 1918 года вступает в нестройные ряды спешно формируемой Красной армии, в войска Лужского округа. Участвует в организации заслона на пути немцев к Петрограду. После Брестского мира, с марта по октябрь 1918 года, Балахович – командир 1-го конно-партизанского Лужского полка Красной армии. Летом участвует в подавлении крестьянских волнений («кулацких мятежей») под Лугой. В октябре 1918 года уводит часть своего полка в оккупированный немцами Псков, где в это время формируются белые войска. После бегства немцев, с ноября 1918 года, ротмистр, а затем подполковник Балахович командует отрядом в составе Северной армии белых (командующий полковник Дзерожинский – подходящая фамилия для белого офицера). Весной 1919 года – командир «конного полка имени Балаховича», действующего на территории Эстонии в составе эстонской армии генерала Лайдонера. В том же качестве переходит в русский Северный корпус генерала Родзянко, базировавшийся под Нарвой; произведен в полковники одновременно русской и эстонской армии; активно воюет с красными. С мая по август – фактический военный диктатор Пскова; именует себя «атаманом крестьянских и партизанских отрядов», «командующим войсками Псковского и Гдовского района». Любимый титул – Батька.
В июле 1919-го приказом главнокомандующего войсками Северо-Западного фронта Юденича произведен в генерал-майоры. В августе приказом того же Юденича смещен с должности; при попытке ареста скрылся. Осенью организует крестьянско-бандитские отряды «зеленых» под Печорами. В конце 1919 года – генерал-майор эстонской армии. В январе 1920 года предпринял неудачную попытку арестовать Юденича. В марте 1920-го с отрядом бойцов отбыл в Польшу. Летом – осенью 1920-го, в разгар советско-польской войны, вместе с Савинковым руководит партизанскими рейдами в тыл красных на территории Белоруссии. Перемирия, заключенного правительством Польши с Советской Россией, не признал. В ноябре 1920 года провозглашает себя Начальником Белорусского государства и Главнокомандующим всех вооруженных сил на территории Белоруссии. После поражения, понесенного от красных, его армия интернирована в Польшу; сам Балахович принят на польскую службу в чине генерал-майора. С 1921 по 1939 год – инспектор кавалерии резерва Войска Польского. Живет в собственном имении в Беловежье. С 1928 года – один из руководителей белоэмигрантского «Союза защитников отечества». Трижды женат; отец двоих сыновей и пяти дочерей. Убит в 1940 году в оккупированной немцами Варшаве при невыясненных обстоятельствах.
Заметьте: все главные этапы биографии укладываются в пять лет. До этого – тихая, неприметная жизнь провинциального агронома. После – относительно спокойное существование обеспеченного коммерсанта, беловежского помещика, не обремененного служебными обязанностями. Посередине – нечто несусветное: феерические взлеты, авантюры, падения. Взять хотя бы рост в чинах. Осенью 1915 года – корнет, летом 1919 года – уже генерал. За неполных четыре года перескочил через шесть ступенек! В мирное время на это ушло бы лет двадцать пять беспорочной службы. Карьера молодого Бонапарта.
Балахович принадлежал к породе людей, для которых Гражданская война – поистине «мать родна». Только в условиях страшных тектонических взрывов и потрясений, в вихрях революционного пламени и дыма они могут найти себя; вне Гражданской войны и революции это нескладные обыватели, заурядные службисты, посредственности, средней руки уголовная братва, а порой просто уличные драчуны да забубенные пьяницы. Степной бандит Котовский, полуграмотная посудомойка и нефартовая разбойница Маруся Никифорова, пьяный портовый грузчик Дыбенко, вечный подъесаул Унгерн, выгнанный из полка после суда офицерской чести… Подлинные герои своего стремительного и краткого времени. Их объединяет еще одно обстоятельство: помимо ярких легенд, о всех них сохранились отрывочные и очень противоречивые сведения: документальных материалов мало, отдельные эпизоды красочно, но не особенно достоверно описаны мемуаристами. Их образы тонут в мифологическом тумане, оценки их личностей и действий варьируются от апологетически-восторженных до инфернально-мрачных.
Все это в полной мере относится к Балаховичу. О его жизни до революции мало что известно; его фамилия, национальность и вероисповедание – под вопросом. Под большим вопросом его боевая доблесть и личная честность. По словам одних, на германском фронте он «показал себя с самой выдающейся стороны» (подполковник Пунин); по мнению других – «ничем не отличился на войне» (Маргулиес). Для журналиста издаваемой в Пскове в 1919 году газеты «Новая Россия освобождаемая» он «легендарный Народный Витязь, освободитель Северо-Западной России», «излюбленный вождь народный», который «поднял и лично ведет рати на освобождение белокаменной Москвы». Для министра белого правительства Северо-Западной области В. Горна – омерзительный тип, фальшивомонетчик, вымогатель и палач, растлевающий души людские зрелищем публичных казней. В одном сходятся все: Балахович – авантюрист, шествующий в ногу с несентиментальным временем.
Б. В. Савинков, знаменитый эсер-террорист: «Балахович – лучшая бомба, которая когда-либо была у меня в руках».
П. И. Олейников, участник Белого движения: «Ему нужна война, нужен противник – и только… Война для него поэзия».
Н. Н. Юденич, главнокомандующий войсками Северо-Запада России: «С военной точки зрения Балахович не более как преступник, но все же молодчина и полезен в теперешней обстановке».
А. П. Родзянко, белый генерал: «Балаховича я сам расстреляю, он не военный человек, он ксендз-расстрига, он разбойник!»
Наиболее объемную характеристику и даже словесный портрет дает в своем дневнике М. С. Маргулиес, министр снабжения в Северо-Западном правительстве (при Юдениче): «Завтракал с генералом Булак-Балаховичем. Рассмотрел его подробнее: человек лет 35, среднего роста, сухая военная выправка, стройный, лицо незначительное, широкие скулы, нижняя часть узкая, со слегка прогнотическою челюстью. Уши большие, оттопыренные, глаза темно-серые, лоб правильный, довольно хорошо развитый, ногти плохие, руки грязные. Казацкого покроя военный сюртук, желтые генеральские лампасы (ленточки двух Станиславов, двух Анн, Владимира и двух Георгиев); говорит с польским акцентом, житейски умен, крайне осторожен, говорит без конца о себе в приемлемо-хвастливом тоне… Пьет мало…»
Обратите внимание: оттопыренные уши и грязные руки. Черты внешности литературного подонка, Урии Гипа. В то же время – военная выправка, семь боевых орденов. Лицо незначительное. Образ, в котором смешаны черты героя и ничтожества. В другом месте Маргулиес пишет: «Балахович – герой: начал наступление с 300 солдатами, теперь у него 12 000… правда, любит подвешивать… любит эдак подвешивать…»
Что было, то было. Публичные казни, трупы повешенных на фонарях. Средневековая непосредственность и средневековый размах. То восстанавливает древнюю Псковскую республику, то носится с идеей создания (естественно, под его диктатурой) независимой белорусско-прибалтийской конфедерации. На путь сих деяний встает весной 1918-го – сразу же после подписания Брестского мира.
Принято считать, что главным чаяньем народным в 1917 году был мир. Однако события года 1918-го заставляют усомниться в этом. В стране и армии накопилось столько людей, привыкших к войне и жаждущих ее как главного дела жизни, что их хватило не на одну, а на несколько десятков армий. Этой братии не война была в тягость, а государственный порядок и обусловленная им воинская дисциплина, армейская косность, не дававшие возможности талантливым авантюристам реализовать честолюбивые мечты. В 1918 году эти авантюристы превратились в кондотьеров, собиравших вокруг себя отряды (дивизии, шайки, банды) фанатиков, героев, удальцов и подонков. И шли воевать – с кем угодно, под знаменами всех цветов ради ненасытной жажды приключений.
На германском фронте перемирие; Балахович с эскадроном, верным любимому командиру, кружится между Ригой и Псковом, ждет новых острых ощущений. Объявлена демобилизация – он не складывает оружия. Наступают немцы – он тут же, вняв ленинскому воззванию «Социалистическое отечество в опасности!», бросается в бой. Мир подписан – он с тем же отрядом, увеличившимся за счет сотен бродячих искателей «фарта», вступает в Красную армию. Он выслуживается перед новой, еще не устоявшейся властью, надеясь, надо полагать, на блистательную карьеру. Сделался же прапорщик Крыленко Верховным главнокомандующим – чем штаб-ротмистр Балахович хуже?
Тут есть одна любопытная деталь. С осени 1915 года Балахович служил в отряде, выполнявшем задачи сбора разведывательной информации в тылу врага. Отряд этот был подчинен непосредственно командованию Северного фронта. Вопросами разведки и контрразведки в штабе фронта лично занимался генерал-майор Михаил Бонч-Бруевич, брат большевика Владимира Бонч-Бруевича. Надо полагать, генералу Бончу было знакомо имя Балаховича, а возможно, и он сам лично. В октябре 1917-го Владимир Бонч-Бруевич стал управляющим делами советского правительства, его брат Михаил – начальником штаба Ставки Верховного главнокомандования, а в феврале 1918 года, после расформирования Ставки, военным руководителем Высшего военного совета республики. Именно он организовывал отражение германского наступления на Петроград; ему принадлежит идея «завесы» – системы малочисленных мобильных отрядов, способных постоянно тревожить неуверенно и неохотно продвигающиеся вперед немецкие части. Кавалеристам в этой завесе отводилась важная роль: осуществление партизанских рейдов по тылам противника. Отряд Балаховича и сам командир, имевший подобный опыт, были для Бонча настоящей находкой. Со своей стороны, Балахович, по-видимому, надеялся быстро выдвинуться под руководством прежнего своего начальника.
И дела его пошли в гору. В марте он уже командир полка; под его началом – 1121 боец. Сила! О военных подвигах 1-го конно-партизанского Лужского полка сведений ничтожно мало. Если таковые и были, то впоследствии их постарались стереть: советским командармам и военным историкам было неудобно вспоминать, как белобандит Балахович восемь месяцев воевал под красным знаменем. Мы уже упоминали о том, как он участвовал в осуществлении продовольственной диктатуры и подавлял «кулацкие мятежи» в Лужском уезде. В докладе военного комиссариата Петроградской губернии за август 1918 года говорится, что «отрядниками Балаховича вырубались шашками целые селения». Лихо работали. Но для нашего героя это была только проба сил. Звездный час его был впереди.
В 1918 году политическая ситуация менялась еще стремительнее, чем в 1917-м. К осени положение большевиков выглядело катастрофическим. Их разношерстные враги наступают со всех сторон. Внутри кольца фронтов – хаос, голод, мятежи, теракты. Убиты Урицкий и Володарский, ранен Ленин. Большевистское руководство на грани раскола; цепляясь за власть, оно делает террор главным инструментом своей политики. Командиры разбегаются из Красной армии, уводя с собой целые полки. С командной должности уходит Бонч-Бруевич, а его генеральскую квартиру в Чернигове со всей обстановкой экспроприирует местный Совдеп. На границах Советской республики набирают войска генералы, атаманы и полковники, именующие себя белыми. При попустительстве германских властей, доживающих последний час, в Пскове формирует Северную армию генерал-лейтенант Ядрихин.
Решение созрело. 26 октября Балахович в своем штабе под Лугой устроил пир по случаю приезда приятеля – комиссара ВЧК Петерса. Пили все – и командиры, и бойцы. Ночью после попойки Балахович разоружил ненадежную часть похмельного полка, а с остальной, надежной частью (четыре с половиной сотни) ушел по направлению к Пскову. 2 ноября отряд Балаховича уже отдыхал в древнем городе, готовясь влиться в армию Ядрихина.
Удивительный факт, характеризующий особенности русской смуты. Контакты Балаховича с красными и с ЧК не прервались, и сам себя он никогда не называл белым. Маргулиес уверенно пишет, что он «все время поддерживает связь с тылом большевиков, где имеет эмиссаров». По словам Горна, выступая перед обывателями в Пскове, Балахович кричал: «Я командую красными еще больше, чем белыми!»
Но притом:
Таково продолжение речи Балаховича, цитируемой Горном. Осуществить эту программу Станиславу Никодимовичу удалось не сразу. 15 ноября поверженные собственной революцией германцы бежали из Пскова, вслед за ними по направлению к эстонской границе ушли добровольцы Северной армии. 25-го в город вступили красные.
Добровольцы прогнали Ядрихина, но и Балаховичу не удалось стать во главе собранной полуармии. С малым своим отрядом он самостоятельно действует в окрестностях Печор (коммунистов вешает, кулаков раскулачивает); по льду Чудского озера совершает разбойничий налет на Гдов, где захватывает заготовленное красными снаряжение, продукты и кучу денег. К весне его «полк» уже в составе эстонской армии Лайдонера хозяйничает на восточном берегу Чудского озера, проделывая те же операции с эстонцами. В апреле – наступление красных; вместе с Лайдонером в его отражении участвует бывшая Северная армия, преобразованная в корпус (по численному составу – полк: 3 тысячи штыков и сабель, 83 пулемета, 15 орудий). В районе Васкнарвы успешно воюет Балахович. В мае белые переходят в наступление. Главные силы Северного корпуса под командованием генерала Родзянко (племянника бывшего председателя Государственной думы) берут Ямбург (ныне Кингисепп) и Волосово. 15 мая полковник Балахович (опять сам по себе) стремительно врывается в Гдов; красноармейцы бегут, сдаются, сотнями вступают в его полк. Чудская флотилия почти в полном составе переходит к нему. Он мчится дальше. С одним неполным эскадроном – к Пскову. Не успел: 25 мая, преследуя бегущих красных, в Псков вошли эстонцы. Он все же въехал в город на белом коне – 29 мая. Через два дня генерал Лайдонер официально и торжественно передал Балаховичу власть над Псковом и всем Псковско-Гдовским районом.
Утро следующего дня красочно живописует Горн.
«„Там, – говорит мне какая-то женщина, – идите на площадь и на Великолуцкую…“
Я пошел и увидел. Среди массы глазеющего народа высоко на фонаре качался труп полураздетого мужчины. Около самого фонаря, видимо со жгучим любопытством, вертелась разная детвора, поодаль стояли и смотрели взрослые… В тот день еще висело четыре трупа на Великолуцкой улице, около здания государственного банка, тоже на фонарях один за другим в линию по тротуару».
Далее Горн резюмирует: «Вешали людей во все время управления белых псковским краем».
Именно развешивание граждан на фонарях стало главным символом «балаховщины» в Пскове. Батька (так теперь его принято называть) не стеснял себя в этом плане. Если верить многочисленным, как будто написанным под копирку свидетельствам, командующий войсками Псковского и Гдовского районов не без юмора осуществлял свою вешательную программу. «Патронов лишних у меня нет, – якобы говаривал он выбранной жертве, – работников дармовых тоже не имеется, есть только веревка да перекладина, так что придется тебе самому поработать». После чего предлагалось залезть по лесенке на столб, надеть петлю на шею и прыгнуть вниз.
Другой пример балаховского юмора приводит в воспоминаниях красный боец Н. А. Порозов со слов балаховца-перебежчика:
«Батька Балахович проводил смотр одного из своих полков. Под конец вышли из строя 5 солдат и заявили, что воевать ни с кем не хотят.
– Стало быть, воевать не хотите?
– Не хотим.
– Правильно, – говорит Балахович, – белые насильно в бой никого не посылают.
И отдает приказ повесить всех пятерых перед строем».
Горн, Маргулиес, Гессен, Кирдецов и прочие со сладострастным содроганием описывают ужасы правления Балаховича в Пскове. По его приказу были вырыты из могил и выброшены тела похороненных красноармейцев. Провинившихся обывателей, в том числе девушек, подвергали публичной порке розгами и шомполами. Жертвы Батьки – наряду с «ворами, жидами и коммунистами» – богачи, с которых было что взять, и бедняки, за которых некому заступиться. Балахович окружил себя садистами, вроде «начальника контрразведки» полковника Энгельгардта, и жуликоватыми дельцами, подобными полковнику Стоякину. Под страхом наказаний и казней эта шайка вымогала деньги и ценности у зажиточных граждан, в особенности у евреев. Штаб Балаховича и его «ушкуйники» гуляли напропалую, проматывая награбленные денежки. «Над Псковом стоял дым коромыслом… улицы, особенно по вечерам, были полны компаниями балаховских молодцов, пьяными голосами дико оравших на улицах песни», – добавляет подполковник Смирнов.
Свидетельства красочны; правда, у них есть один недостаток: они все принадлежат заклятым врагам псковского Батьки. Тут не обходится без противоречий; Маргулиес, к примеру, записывает (и опять-таки с чужих слов): «Отношение крестьян к нему – любовное; верят в Батьку». Правда, вот Маргулиесу в этом случае поверить трудно, особенно если вспомнить про кавалерийские расправы над лужскими крестьянами во время прошлогодней продкампании… Выяснить, что и как было на самом деле, теперь уже невозможно. Но образ сложился. А вот отношения чрезмерно самостоятельного псковского кондотьера с руководством белых не сложились.
В ночь на 23 августа в Псков вступил посланный Юденичем для «восстановления порядка» полковник Б. С. Пермикин с войсками. Штаб Балаховича был захвачен, Стоякин, правая рука Батьки, то ли застрелен, то ли удавлен. Балахович бежал из Пскова (или, по версии его сторонника Н. Н. Иванова, тоже авантюриста, каких мало, «спокойно проехал с несколькими своими всадниками сквозь кольцо расступившихся… пермикинских солдат»). Защиту ему дали эстонцы. Через пару недель он уже, по свидетельству очевидцев, «в полной генеральской форме разгуливал у всех на виду в Ревеле»; через месяц его крестьянско-партизанские «зеленые» отряды снова буянили под Печорами.
Юденич устранил «самостийника» и партизана из своей армии накануне решающих битв. Но октябрьское генеральное наступление белых на Петроград закончилось катастрофой. Армия Юденича, дойдя до окраин Питера, мгновенно развалилась. Описание ее жалкой и трагической гибели – за рамками нашего рассказа. В январе Юденич, генерал без войск, но с остатками (и немалыми) собранных на военные нужды денежных средств, поселился под охраной нескольких офицеров в Ревеле (теперь уже Таллине), в гостинице «Коммерс».
Поздно вечером 27 января в дверь его номера постучали. Отворил дежурный офицер; в сумраке коридора темнело несколько молодцеватых фигур в военных френчах. «Письмо его высокопревосходительству». Офицер принял листок, отнес в кабинет. Надев очки, генерал от инфантерии Юденич прочитал следующий текст:
«Так как Ваше высокопревосходительство, не произведя расчета, решили оставить нас, согласно решения Временного управления делами бывшей Северо-Западной армии, приглашаетесь следовать на место Вашего временного пребывания до урегулирования расчета. Где Вы будете находиться в полной безопасности под моей охраной. Генерал-майор Булак-Балахович».
Дочитав, Юденич потянулся за револьвером, но было поздно. Разоружив охрану, Балахович и его спутники вошли в кабинет. Под их конвоем Юденич был выведен на улицу, доставлен на вокзал, где уже разводил пары´ паровоз с прицепленным к нему единственным вагоном. Через полчаса крохотный состав мчал пленного главнокомандующего в сторону Тарту.
В Таллине поднялся страшный переполох. Министры и генералы несуществующего Северо-Западного правительства кинулись в резиденции английских и французских военных представителей. По требованию интервентов эстонская полиция остановила разбойничий поезд на станции Тапа, где разветвляются пути на Нарву и Тарту. Юденич был освобожден. Впрочем, и Балаховича отпустили. Последняя авантюра красно-бело-зеленого генерала на эстонской земле закончилась неудачей. Ничего: через пару месяцев он заварит очередную кровавую кашу на границе Белоруссии и Польши. В сентябре – октябре 1920-го вместе с Савинковым совершит погромно-разбойничьи рейды на Овруч, Мозырь и Пинск, во время которых прославится такими художествами, по сравнению с коими «развешивание гирлянд» из воров и коммунистов в Пскове покажется детской шалостью. Видавший виды Савинков скажет потом на суде в Москве: «В моей борьбе с вами я был смертельно ранен душевно этим последним балаховским походом». Это – потом. А сейчас человек лет тридцати пяти, сероглазый, среднего роста, с военной выправкой, с оттопыренными ушами по сторонам незначительного лица, мчится в эшелоне из Эстонии через Лифляндию в Брест…