В начале революции политические партии, притом ведущие, открыто призывали: «Грабь награбленное!» Анархисты и левые эсеры корили Ленина и Троцкого за то, что те сдерживают революционное творчество масс: не дают грабить и убивать по вдохновению, пытаются в этом деле установить хоть какой-то порядок. Анархисты осуществляли «экспроприации», то есть попросту грабежи, в открытую, гордо и пламенно. Левые эсеры при поддержке грозных кронштадтских матросов шумно и страстно протестовали против любой попытки советской власти сдержать разбойную стихию. В армиях всевозможных красных, белых и зеленых командиров проходила школу жизни молодежь, формировалось поколение, знающее одно только право: брать чужое как свое и презирать всякую власть. Отказываться от своего удалого образа жизни, переходить к мирному труду хотелось далеко не всем. Чем ближе было завершение Гражданской войны на фронтах, тем хаотичнее и массовее становились ее проявления в тылу. Остатки войск, действовавших под всевозможными флагами, превращались в банды, а в образах их предводителей черты Спартака или Стеньки уступали место качествам уголовных вожаков.
На X съезде РКП(б) весной 1921 года Ленин с тревогой убеждал зал: «Мы оказались втянутыми в новую форму войны, новый вид ее, которые можно объединить одним словом: бандитизм… Эта мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство». Речи эти звучали в разгар тех событий, которые в исторической литературе принято называть «крестьянским движением», но в которых участвовали сотни тысяч представителей иных социальных слоев и классов в самых разных уголках Советской России, а порой и далеко за ее пределами.
По официальным данным, боевые потери Красной армии в 1921 году, то есть уже после завершения боевых действий на фронтах, составили около 170 тысяч человек; в 1922 году, уже вроде бы совсем мирном, – 21 тысячу человек. Практически все эти потери были понесены на войне со всевозможными бандформированиями. Впрочем, части самой Красной армии не всегда можно было отличить от разбойничьих шаек. Во всяком случае, четкой границы между понятиями «армия» и «банда» не было.
Все мы знаем про Василия Ивановича Чапаева, героя Гражданской войны, красного комдива. Хуже знаем про его бесконечные конфликты с коммунистами и комиссарами, в том числе с тем самым Дмитрием Фурмановым, который в 1919 году писал на него доносы, а впоследствии написал про Чапая книгу. Совсем плохо осведомлены о судьбе чапаевской дивизии после гибели командира в холодных водах Урала. В 1921 году две трети состава этой дивизии – два полка и все артиллерийские батареи – взбунтовались против власти большевиков, влились в так называемую Красную армию правды А. В. Сапожкова. То есть, по терминологии того времени, из красноармейцев превратились в белобандитов. И более года вели войну с «комиссарами» в Заволжье и на Урале.
Вождь «армии правды» – личность не менее примечательная, чем Чапаев. В начале революции – левый эсер, после июльских событий 1918 года признал власть большевиков, активно участвовал в войне с Деникиным и Колчаком, командовал 9-й кавалерийской дивизией Красной армии. В 1920 году, после разгрома Колчака, Сапожков поднял антибольшевистское восстание в Самарской губернии, неудачно штурмовал Уральск, захватил Бузулук, который сделал своей столицей. Мятеж Сапожкова продолжался два года, постепенно распадаясь на отдельные очаги, приобретая характер полупартизанской-полубандитской войны, и был окончательно ликвидирован Красной армией лишь к апрелю 1922 года.
Примеров такого рода можно привести немало. В этих событиях выковывался особый тип командира – удальца и авантюриста, готового переходить из одного лагеря в другой, а по сути дела, воюющего ради собственного азарта и удачи. Яркий тому пример – Булак-Балахович. Надо сказать, что вокруг псковского Батьки буквально роились персонажи такого же рода, только более мелкого масштаба. Вот, например, Борис Сергеевич Пермикин (в источниках также встречаются варианты: Пермыкин, Перемыкин). Бывший офицер, какое-то время служил у красных, в конце 1918 года перешел к белым (возможно, вместе с Балаховичем). Весной 1919 года он уже подполковник в полку Балаховича, участвует в рейде на Гдов. Ему приписывают блистательный захват Чудской военной флотилии красных, причем бо´льшая часть ее команды переходит на сторону белых. А в августе тот же Пермикин, выполняя приказ Юденича, во главе отряда бронеавтомобилей врывается в Псков, вышибает оттуда Балаховича. После гибели армии Юденича Пермикин появляется у Врангеля в Крыму, где в чине полковника командует 3-й русской армией, оттуда бежит за границу, командует партизанско-террористическими отрядами в Белоруссии… Далее его следы теряются, но в 1943 году он вновь является на историческую сцену, на сей раз в качестве полковника 1-й дивизии Русской освободительной армии Власова. После разгрома фашистской Германии ему каким-то чудом удается избежать советского плена и казни, и умирает он в своей постели в тихом австрийском Зальцбурге в 1971 году.
Интересный пример зигзагообразного пути одного из героев «той единственной, Гражданской» – судьба боевого офицера, аристократа, палача, бандита и провокатора барона Энгельгардта.
Энгельгардт Борис, из дворян, год рождения 1889-й. Род Энгельгардтов – знаменитый. Остзейцы, потомки крестоносцев, эстляндские бароны, а с XVIII века смоленские помещики, родня самого Потемкина, они обладали широчайшими связями в светском обществе Петербурга. Егор Антонович Энгельгардт был директором Царскосельского лицея и наставлял шалуна Пушкина на путь истинный. В роскошном особняке другого Энгельгардта, Василия Васильевича, расположенном на углу Невского проспекта и Екатерининского канала, во времена Николая I устраивались многолюдные и блистательные маскарады. Могущественный Константин Петрович Победоносцев в немолодые уже годы женился на юной красавице Екатерине Александровне, урожденной Энгельгардт. И так далее. В общем, славный род.
Нет ничего удивительного в том, что молодой небогатый отпрыск баронской династии поступил на службу в лейб-гвардии Семеновский полк. В начале XX века этот полк считался в гвардии самым демократичным, хотя и благородным. Здесь служили и титулованные выпускники Пажеского корпуса, и бедные провинциальные дворяне. Среди последних в полк был принят – перед самой Мировой войной, в начале 1914 года, – двадцатилетний Михаил Тухачевский, только что окончивший в Москве Александровское юнкерское училище. Так эстляндский барон Энгельгардт и смоленский помещик Тухачевский оказались под одной крышей в казармах на Загородном проспекте.
К началу войны они оба – подпоручики. Отношения не то чтобы дружеские, но приятельские. Оба – участники тесного и весьма вольнодумного офицерского кружка. О Тухачевском в этом кружке шепотом рассказывали, что еще юнкером, удостоенный на смотре царского рукопожатия, красавец Миша, рисуясь, говорил товарищам: «А здорово было бы его, государя, тут же и убить!» Но началась война. Семеновцы воевали неплохо. Однажды в феврале 1915 года, в Польше, у местечка Ломжа на реке Нарев, несколько рот Семеновского полка попали под внезапную ночную атаку немцев. Тухачевский был взят в плен, иные из его приятелей-офицеров убиты; младший офицер 5-й роты Энгельгардт тяжело ранен.
Он вернулся в строй. Воевал. И вот – революция, советская власть, перемирие, грядущая демобилизация. Но идти домой, коротать век тихим обывателем не хотелось. Энгельгардт, имевший уже к тому времени чин капитана, остался в полку. Надо заметить, что Семеновский полк проявил среди всей гвардии наибольшую лояльность к новой власти. В начале 1918 года он почти в полном составе влился в Красную армию, охранял Наркомфин и Госбанк и позднее был преобразован в полк охраны имени товарища Урицкого. И оставался таковым, пока весной 1919 года, тоже в полном составе, как говорится, под фанфары, не перешел возле поселка Выра под знамена белой Северной армии генерала Родзянко…
Между тем еще осенью 1917 года в охваченную революционным сумбуром Россию вернулся бежавший из немецкого плена Тухачевский. И тоже решил повоевать на стороне красных. Летом 1918-го он – командир дивизии на Восточном фронте. Энгельгардт решил напомнить о себе старому другу. Он пробирается через бушующую страну из голодного Петрограда в Поволжье, находит однополчанина. Стремительно растущий «красный Бонапарт» Тухачевский в это время уже командир 1-й Революционной армии, ведет операции против «Народной армии» Комуча, белочехов, Деникина. Энгельгардта он охотно берет под свое крыло, назначает командиром дивизии. Осенью 1918 года бывший барон участвует в боях на Сызрано-Самарском направлении. Его дивизия вносит решающий вклад в ход операции, закончившейся разгромом белых. Командарм Тухачевский шлет в Реввоенсовет Республики донесения, где расписывает воинские таланты и преданность делу революции красного комдива товарища Энгельгардта. Его даже вроде бы собирается наградить именным оружием сам наркомвоен Троцкий. И тут красный комдив исчезает.
В то время положение Советской республики было крайне неустойчивым. Однопартийная диктатура установлена… Но где? В Москве, Питере, в нескольких городах и губерниях Центральной России. На всем остальном пространстве развалившейся империи уже вовсю полыхала всеобщая война. По стране из конца в конец носились никем не управляемые и не контролируемые «повстанческие» и «добровольческие» «армии», «дивизии», «отряды», возглавляемые удачливыми атаманами. Им было все равно, под каким знаменем убивать и грабить. Больше нравились, конечно, те знамена, под которыми можно было начисто забыть о дисциплине и ответственности. Пока самым вольным было красное знамя, пока оно пламенело символом разрушения старого мира, эти авантюристы и честолюбцы, пассионарии и отморозки охотно вливались в Красную армию – целыми отрядами, во главе с атаманами. Когда с осени 1918 года Реввоенсовет Республики, руководимый Троцким, начал наводить в армии мало-мальский порядок, восстанавливать дисциплину, добиваться хоть какой-то управляемости, – они так же, строем, под звуки маршей, стали уходить к белым. Надо сказать, что Белое движение осенью того года было дезорганизовано страшно. Между его руководителями, лидерами партий, генералами, этническими вождями и денежными тузами, шла неостановимая грызня. Порядка по ту сторону дырявого фронта было еще меньше, чем по эту. Искателям приключений, безумцам и уголовникам становилось тем вольготнее у белых, чем опаснее у красных.
Через несколько недель после исчезновения из ставки Тухачевского Энгельгардт появляется, но где! В ставке Деникина! Большевики скрежещут зубами, но ничего поделать не могут. (Кстати, в окружении главнокомандующего Вооруженными силами Юга России А. И. Деникина имелся свой Энгельгардт, тоже Борис, по отчеству Александрович, полковник, офицер Осведомительного агентства.) Нашему Энгельгардту тут нет доверия: в деникинском штабе хорошо помнят, как пару месяцев назад он громил белых под Сызранью. Энгельгардт покидает негостеприимный кров и кружным путем, толком даже неведомо как, пробирается в Эстонию. Там на деньги англичан и французов вовсю идет формирование белых войск из всякого сброда. Много офицеров, но еще больше перебежчиков с красной стороны. Недавно к белым перебежал со своим полком Балахович. Барона Энгельгардта крестьянский сын Балахович радостно принимает к себе, производит в подполковники и назначает начальником контрразведки.
В Пскове Энгельгардт – правая рука Батьки и главный его помощник по части заплечных дел. Он ведет допросы всех подозрительных личностей – воров, жидов и коммунистов. Но самыми подозрительными, с точки зрения его и Балаховича, личностями являются те, у кого есть что взять. Аресты, допросы и розги – до тех пор, пока не откупишься деньгами или иным добром. Особенно широко такого рода меры применялись по отношению к богатенькому псковскому еврейству. Впрочем, не меньше интересовали псковскую контрразведку зажиточные крестьяне окрестных деревень. Барон, потомок разбойных рыцарей-меченосцев, на пару с потомком литовского татарина орудуют теми же методами, что их предки в далеком XIII веке. Правда, оформлен разбой вполне в буржуазном духе: «Гражданину NN. По приказанию командующего войсками Псковско-Гдовского района предлагаю прибыть в штаб, помещающийся в здании Земского банка, к 5 часам вечера. Офицер для поручений подполковник Энгельгардт». На этой же бумажке снизу красноречивая приписка: «От гражданина NN 20 000 (двадцать тысяч) рублей получил». 〈Дата. Подпись〉
Но денег и ценностей, награбленных у псковичей, не хватает. Энгельгардт участвует еще в одной прекрасной авантюре Балаховича. В глубокой тайне, в надежно охраняемых подвалах бывшего Земского банка они начинают печатать фальшивые деньги, старые «керенки», имевшие тогда еще хождение по обе стороны линии фронта, и купюры Северо-Западного правительства, обеспечиваемые поддержкой Антанты (так называемые «крылатки»). Если в делах застеночных еще можно усмотреть возрождение благородного разбойного промысла рыцарственных предков, то теперь перед нами обыкновенная уголовщина. Лейб-гвардеец и красный командир превращается в фальшивомонетчика.
За все эти деяния новый главнокомандующий Северо-Западной армией Юденич производит Балаховича в генерал-майоры, а Энгельгардту достаются полковничьи погоны. Но судьба – индейка. Готовясь к решающему наступлению на Петроград, Юденич начинает наводить порядок в тылу. Терпеть самостоятельного псковского диктатора и его буйную команду он более не намерен. В Псков врывается отряд бронемашин, посланный для того, чтобы установить здесь власть главнокомандующего. Балахович бежит к эстонцам, офицеры его штаба, в том числе Энгельгардт, арестованы. Им грозит суд… Проходит еще два месяца. Наступление, поражение и гибель армии Юденича совершаются с поразительной быстротой. Барон снова на свободе.
Но в Эстонии ему не сидится. Он мчится в Польшу. Там в 1920 году он вступает в вооруженные формирования «Народного союза защитников Родины и свободы», создаваемые для борьбы против красных войск Тухачевского (старый знакомый!) эсером Савинковым и «русским витязем» Балаховичем. Уже Польша заключила мир с большевиками, но Савинкову, Балаховичу и Энгельгардту никакие мирные договоры не указ. Ранней весной 1921 года их войска небольшими партизанскими группами вторгаются на территорию Советской Белоруссии. Тут даже Савинков ужаснулся. Балахович и Энгельгардт действуют дерзко, смело, жестоко. Обходя города, нападают на села, грабят крестьян без зазрения совести, жгут сельсоветы; совработнитков, коммунистов, учителей, комсомольцев вешают на деревьях, режут, топят в болотах. Несколько месяцев отряд Энгельгардта был ужасом Белоруссии.
Но красные и тут победили. Бросив остатки отряда, Энгельгардт едет на историческую родину, в Эстонию. Живет в Таллине. Другой потомок рыцарей, неразборчивый в людях барон Врангель, назначает Энгельгардта руководителем эстонского отделения Российского общевоинского союза (РОВС). Союз этот ставит перед собой одну задачу: непримиримую борьбу с большевизмом. Диверсии в Совдепии, теракты против руководителей Красной армии и Советского государства – его основные методы. Для этого необходимо создавать белогвардейское подполье на территории СССР. Эстония – удобнейший плацдарм для переброски через границу, в Совдепию, своих людей. Энгельгардт принимает в этой работе активное участие. Но агентов РОВС в Советском Союзе преследуют провалы. Ни Врангель, ни сменивший его Кутепов так и не разгадали одной из существенных причин краха своих начинаний. Их представитель в Эстонии полковник Энгельгардт с 1923 года тайно и тесно сотрудничает с ВЧК – ОГПУ. Высокородный барон, ко всему прочему, становится двойным агентом и провокатором.
Вся эта история закончилась закономерно. В сентябре 1939 года немцы и коммунисты поделили между собой Польшу; летом 1940 года советские войска вошли в Эстонию. Энгельгардт был арестован и расстрелян, невзирая на агентурные связи с ВЧК – ОГПУ – НКВД. Впрочем, к этому времени та же участь постигла всех, с кем он контактировал в этой организации. В эти же дни Балахович убит при невыясненных обстоятельствах в оккупированной немцами Варшаве. Нелишним будет напомнить, что бывший однополчанин и покровитель, а впоследствии боевой противник Энгельгардта Тухачевский расстрелян тремя годами раньше по обвинению в военном заговоре и шпионаже в пользу Германии.
Под конец Гражданской войны подавляющее большинство населения бывшей Российской империи, независимо от идейно-политических взглядов, мечтало только об одном – о мире. Борьба тех, кто не сложил оружие, неумолимо вырождалась в обыкновенный бандитизм. Последние рейды Энгельгардта, походы Махно, набеги басмачей в Средней Азии ничем не отличались от бандитских налетов. Обыкновенные уголовники охотно прикрывали свою преступную деятельность белогвардейской, эсеровской или какой-нибудь еще «благородной» фразой и позой. Тем более что в многочисленных бандах, терроризировавших мирных обывателей Курской, Ростовской, Псковской губерний, состояло немало бывших белых офицеров, которым некуда было податься в стране победившего пролетариата. Петроградский бандитизм начала нэпа тоже был изрядно политизирован. О его царе и боге Леньке Пантелееве ходили слухи, что он связан с эсерами и мстит большевикам за предательство революции.
В 1922–1924 годах петроградскому Угрозыску не раз приходилось вести опасную борьбу с такого рода «политическими» бандами. Среди них немалую известность приобрела шайка Гурова. Действовали широко, с размахом, в разных городах СССР, но главным образом в Москве и Петрограде – Ленинграде. В занятиях гуровцев ничего идейного усмотреть невозможно: грабежи как грабежи. Особенно активно и дерзко стали действовать в начале 1924 года, после смерти Ленина (случайное совпадение?). За два месяца – в Москве ограбление Центробумтреста, в Ленинграде разгром кассы Кожтреста, Севзапкино, Ленинградодежды. Лишь в начале марта агенты Угрозыска смогли задержать подозрительного субъекта, в котором кассир Кожтреста опознал одного из налетчиков. При задержанном имелись документы на имя М. В. Сизова, проживающего в доме № 36/38 по Малому проспекту Петроградской стороны. Его опознали и другие свидетели.
Арестант вел себя гордо, а когда понял, что дело его плохо, вдруг решительно заявил: он-де не бандит, он – идейный борец с большевизмом и принадлежит к партии левых эсеров. На последующих допросах идейный Сизов вел себя как партизан, соучастников (или товарищей по революционному подполью?) назвать отказался. Но милиционеры уже имели опыт работы с такого рода делами. Вычислили сожительницу Сизова, на ее квартире (дом № 16 по улице Ленина) провели обыск, обнаружили шесть револьверов, патроны к ним, одну гранату, много денег в пачках. Три револьвера принадлежали кассирам ограбленных касс.
Остальное было делом техники. Сожительница Сизова стала давать показания. По цепочке вышли на других участников банды. За две недели в Ленинграде были арестованы: гражданин Васильев Н. В., действительно принадлежавший ранее к партии левых эсеров, а позднее отбывавший наказание за изготовление самогона; Михеев И. П., по убеждениям анархист; укрыватель Макаров, наводчик Мельников (эти о партийной принадлежности не заявляли). Несколько человек из этой же преступной группировки были сцапаны в Москве. Наконец выследили и арестовали по месту постоянного проживания (Кавалергардская улица, дом № 8) руководителя банды политических грабителей Д. А. Гурова. Он не скрывал ни своей ненависти к власти большевиков, ни своих левоэсеровских взглядов.
Так – почти пародийно, если сравнить с эпическим размахом 1918 года, – закончилась история последней дружины идейных борцов за свободу революционного грабежа.