Историю этого человека можно было бы принять за первоапрельскую байку, если бы она не являлась сущей правдой, отраженной в документах. Уездный предводитель дворянства, которого в Саратовской губернии разыскивает ЧК, чтобы поймать и расстрелять как врага народа, сам в качестве комиссара ЧК в недальней Курской губернии разыскивает и ловит всяческих врагов народа. Собиратель бабочек, эдакий «кузен Бенедикт» с коллекционной сумкой через плечо, бегавший по джунглям Филиппин и Амазонии, командует отрядом кронштадтских головорезов, собирая для Советской республики… что? – не поверите: сахар. Степной помещик, он же автор трудов о семействе саранчевых, он же главный интендант Добровольческой армии (Белой гвардии), он же комиссар Наркомпрода с мандатом от товарища Цюрупы, он же член курской Губчека, он же белоэмигрант, он же, наконец, автор многотомного труда по генеалогии российского дворянства, изданного в Париже в 1932–1940 годах. Николай Флегонтович Иконников. Мой дальний родственник.
Об этом родственничке в семье как-то не принято было вспоминать. Enfant terrible. Авантюрист. Моему деду он приходился двоюродным братом. Сын средней руки помещика из Саратовской губернии; окончил гимназию с золотой медалью; поступил в Московский университет на отделение естественной истории; еще будучи студентом, отличился: отправился в экспедицию за бабочками в верховья Амазонки. 1906 год. В России – революция. Иконникову – 21 год.
Это надо понять: верховья Амазонки. И сейчас-то туда добираются редкие «экстремалы». В начале XX века в этом месте карты мира зияло большое белое пятно. Никто толком не знал, где великая южноамериканская река берет исток. Огромную страну амазонских болотистых джунглей побывавшие там безумцы называли «зеленым адом». Иконников гуляет в обществе индейцев в верховьях Укаяли, охотится на змей, ловит разноцветных чешуекрылых, насаживает их на булавки. Возвращается в Россию; оканчивает университет, тут же получает диплом по кафедре энтомологии – за открытые им в дебрях Укаяли новые виды. И опять в Амазонию. Еще год среди анаконд, пираний и первобытных индейцев.
Россия. 1910 год. Иконников с триумфом читает доклады о своих экспедициях в Императорском Географическом обществе в Петербурге; отчитав, садится на поезд и едет на Дальний Восток. В окрестностях озера Ханка бродит в широколиственной Уссурийской тайге (одновременно с капитаном Арсеньевым и его другом Дерсу Узала), собирает ярких, огромных тамошних бабочек, открывает новые виды. Возвращается в Саратовскую губернию – и сразу же его избирают в земство. Сначала предводителем дворянства Кузнецкого уезда; затем, в роковом 1914 году, – председателем земской управы. В 29 лет. Недурно.
Земства в те годы играли особую роль в общественной жизни России: роль кузницы политических кадров. Иконников окунается в политику, ибо ситуация благоприятствует, близится гроза. В 1915–1916 годах он в составе Земгора (Земско-городского комитета), официальная цель которого – помощь фронту, а неофициальная становится ясной из того, что его председатель князь Г. Е. Львов в марте 1917 года сделается главой Временного правительства. Иконников немного не дождался взрыва: в октябре 1916 года от громовых антиправительственных речей оппозиционных думцев уехал – куда бы вы думали? – на Филиппины. Дальнейшая цель – Сиам, потом – Южный Китай, Юннань и, возможно, Тибет.
Интересно следующее. Все перечисленные места, где энтомолог Иконников бегал со своими булавками и колбочками, вызывали в начале ушедшего века жгучий интерес великих держав и их спецслужб. Не говоря уж о районе озера Ханка, где на протяжении всего XX столетия шла пограничная война между Российской империей (потом СССР) и «великим восточным соседом» (Китайской империей, прояпонской Маньчжоу-Го, КНР). Филиппины – это американские военные базы; Сиам – тридцатилетняя война во Вьетнаме; Юннань – арена борьбы Гоминьдана и коммунистов. А уж Тибет – кто только не искал там золотой ключик миродержавства, от Рериха до фашистов. Все это случилось потом, но ясно одно: Иконникова тянет в те точки земного шара, которые набухают глобально-стратегической значимостью. Случайно ли? Неужто там бабочки лучше ловятся? Или статус энтомолога, полупомешанного собирателя жучков-червячков, – удобная «крыша» для сбора разведывательной информации? Получать задания ему было от кого. Молодой земский деятель имел контакты на высоком уровне: как председатель земской управы он находился в контакте с Министерством внутренних дел, как предводителя дворянства его знал лично государь. Знали его и в оппозиционных кругах: депутатом Думы от партии прогрессистов был его родной дядя, П. С. Иконников-Галицкий, живший в Петербурге на Бассейной улице (ныне улица Некрасова), дом № 60 – в одном доме и даже по одной лестнице с творцом «Прогрессивного блока» и вождем думской оппозиции П. Н. Милюковым.
2 марта 1917 года государь отрекся от престола, а на следующий день в России появилось правительство, в котором председательствовал князь Львов, а министром иностранных дел сделался Милюков. Был ли Иконников их тайным агентом или нет, но перед ним открывались новые горизонты. Он возвращается в Россию так быстро, что это наводит на размышления: может, о готовящемся перевороте знал заранее? Ведь планы свержения Николая II витали в 1916 году в самых разных политических сферах, в том числе и в кругах земских деятелей и думских оппозиционеров; почему бы Флегонтычу в них не участвовать?
Но революция сразу пошла не по тому пути, по которому думали вести ее революционные помещики и университетские профессора. Иконников деятельно участвует в создании новой партии – Союза земельных собственников (это как октябристы, только чуть-чуть левее), избирается членом ее Главного совета, делегируется на Государственное совещание, проходившее в августе 1917 года в Москве… Но поезд событий стремительно уходит: Госсовещание заканчивается ничем, а партия с треском проигрывает выборы в Учредительное собрание: проводит туда одного депутата (общее число депутатских мест – свыше 700). В Петрограде и Москве власть берут большевики и левые эсеры. Во время октябрьских боев в Москве Иконников играет странную, двусмысленную роль: его видят то в штабе большевиков у Сухаревой башни, то в расположении юнкерских рот. Советская власть в Первопрестольной установлена; Иконников мчится на Дон, где под кровом сепаратистского правительства Каледина начинает формироваться Добровольческая армия. Алексеев, Корнилов, Деникин…
Следующие полгода жизни и деятельности Иконникова покрыты туманом. В своих воспоминаниях он пишет об этом времени невнятно и вскользь: «Я… фактически был первым (и единственным) интендантом армии в первые пять-шесть дней боев… Позднее, с назначением интендантом А. Е. Грузинова, я почти месяц пробыл при нем в должности чиновника для особых поручений, продолжая… заготовлять пищу для фронта». Ну, мы знаем, что это за должность такая – интендант армии. Да еще во время Гражданской войны и голода. С нее так просто не уходят. В общем, ясно: Иконников не поладил с руководством Добрармии и вернулся в Москву – к красным.
Кстати, об этих воспоминаниях. Написаны они были в эмиграции, а рукопись отдана баронессе Врангель, матери последнего командующего войсками белых. Перед Флегонтычем стояла непростая задача: доказать эмигрантам, что полтора года сотрудничества с красными были на самом деле временем беззаветного служения белому делу. Он и объясняет: мол, прикидывался комиссаром, а сам был шпионом генерала Алексеева, переправлял из Совдепии бойцов в Белую гвардию. Сомневаемся в этом. Нам кажется, что дело было в другом: перспективы белого дела к весне 1918 года выглядели весьма сомнительно. И честолюбивый Иконников мчится в красную Москву искать там применения своим авантюристическим наклонностям. Ему как раз исполнилось 33 года. Подходящий возраст, чтобы завоевать мир.
Так или иначе, но весной 1918 года Иконников выныривает из мглы в новом качестве. Он комиссар мощной структуры под названием «Главсахар при ВСНХ РСФСР». Поясним. В стране только что введена жесточайшая продовольственная диктатура. В городах – лютый голод; органы соввласти вооруженной рукой забирают продовольствие везде, где его можно найти, и отправляют в Германию в качестве обеспечения свежеподписанного Брестского мира. Самые могущественные органы – Наркомпрод (тов. Цюрупа) и Совнархоз (тов. Рыков); их боятся больше, чем ВЧК. Продовольственная диктатура осуществляется силами вооруженных отрядов, разъезжающих по стране на спецпоездах, оснащенных пулеметами и пушками, иногда даже бронированных. Особое значение придается изъятию спирта и сахара, ибо эти виды продовольствия можно использовать в качестве валюты. Специально для этого созданы два главка – Главспирт и Главсахар. Это две армии, укомплектованные, вооруженные до зубов, защищенные мандатами за подписями демонов революции, беспощадные и к тому же люто враждующие между собой.
Н. Ф. Иконников (как это ему удалось? связи, связи!) – командир одного из соединений сахарной армии. Его мандат, как он сам писал впоследствии, «объявлял всем и каждому, что товарищ Иконников – главноуполномоченный по эвакуации сахара Главного сахарного комитета при ВСНХ, чрезвычайный уполномоченный Украинского Совета народных комиссаров и заведующий снабжением сахаром Северо-Западного фронта, входящий в состав Курской чрезвычайной комиссии» и горделиво нес на себе подписи Цюрупы, Рыкова, Подвойского, Раковского и даже самого Троцкого (Украина, Курск, Северо-Запад – почти на пол-России раскинул крылья наш Флегонтыч). Первоначальное ядро отряда составили кронштадтские матросы, полсотни расхристанных революционных головорезов с пулеметами. О методах изъятия сахара в своих воспоминаниях Флегонтыч не распространяется, но догадаться можно. «Четверо членов отряда с винтовками в руках и ручными гранатами за поясом отправились на станцию и вернулись, ведя с собою начальника станции. Незадачливый чиновник не мог устоять против методов убеждения моих кронштадтцев, и открывавшиеся им возможности были ими широко использованы. Из Тулы в Курск мы ехали по-богатому». «Мои кронштадтцы, не зная ничего и не желая знать о правилах железнодорожного движения, заботились лишь о продвижении вперед, и приставленный к виску машиниста револьвер склонял его к тому же мнению». Предводитель дворянства явно гордится удалью своего революционного отряда.
В сахарных экспедициях прошли весна и лето. Отряд «главноуполномоченного по эвакуации» интенсивно наполнял сахаром большевистские закрома. Другой товар, которым занялись, – спирт. Проявляя недюжинную изобретательность и смертельно опасный авантюризм (чуть что не так – грозил чекистский обыск, арест и расстрел), Иконников умудрялся львиную долю реквизированного спирта пускать налево. Усушка, утруска и что там еще? Упаривание? Сам организатор процесса крепкие напитки не употреблял, но несомненно использовал драгоценную жидкость в трех целях. Поил команду, и она, благодарная, готова была идти за своим командиром в огонь и в воду. Подсовывал в виде взятки бесчисленным советским начальникам, вплоть до чекистов, чем нередко выручал из беды своих коллег, родственников и знакомых. Ну и конечно, выменивал на спирт всякую всячину у разоренного революционным хаосом населения. О своей спекуляции продовольствием он открыто и даже с гордостью пишет в воспоминаниях (прямо-таки гражданин Корейко!). Но, думаю, дело не ограничивалось продовольствием. Полагаю, что и более весомые ценности (может, золото, может, бриллианты…) откладывались бывшим энтомологом в ему одному ведомых секретных тайниках.
Успешная добыча сахара и спирта и богатые подношения начальству обеспечивали Иконникову неколебимый авторитет. Его московское управление помещается не где-нибудь, а в доме у самой Красной площади, с видом на Кремль. Курская ЧК кооптирует его в свой состав. (Почему Курская? Потому что эта губерния богата сахарным и винокуренным производством.) Впоследствии он объяснял такой неудобный в глазах белой эмиграции факт некоей случайностью: мол, выпили курские товарищи поднесенного спирта и расчувствовались. Но надо полагать, имело место другое: мандат члена ревтрибунала был очень весомой бумагой, обеспечивающей безнаказанность и при реквизициях, и при спекуляциях. И потом, надо учесть следующее. К концу 1918 года ситуация вокруг республики Советов стала неопределенно, но грозно меняться. Поражение Германии, развязавшее руки Антанте, всеобщее озлобление против большевиков, расширение антибольшевистского движения сделали реальной возможность разгрома «народных комиссаров». В этих условиях Иконникову необходимо было подумать и о том, что будет в случае прихода тех самых белых, в войске которых не сложилась его интендантская карьера. Пользуясь близостью курских сахарных заводов от линии фронта, он переправляет на Дон своих людей. К началу 1919 года устанавливает тайную связь с деникинскими властями. Удостоверение чекиста в этом случае – драгоценное прикрытие. Даже если приходится время от времени подписывать расстрельные приговоры.
Летом 1919 года развернулось мощное наступление Деникина на Киев и Москву. В августе Иконников с большей частью своего отряда бежит к белым.
Не думаю, что тут имели место идейные мотивы. Все проще: победа Деникина казалась в этот момент очень вероятной. Но не менее важно и другое: размах спекулянтских авантюр самого Флегонтыча и подведомственных ему деятелей вызывал растущие подозрения ВЧК, изрядно подогреваемые к тому же происками конкурирующих ведомств – Главспирта и московского Продкомитета. Если бы ЧК серьезно занялась им – то выплыли бы и его контакты с белыми. Тут бы вспомнили и происхождение, и предводительство, и земство, снеслись бы с саратовскими чекистами, еще год назад развесившими в своем городе его портреты с призывами о поимке. В общем, ситуация: если придут белые, то расстреляют как красного; если останутся красные, то рано или поздно расстреляют как белого. Надо что-то делать. И Флегонтыч проворачивает новую блистательную операцию.
Генерал Май-Маевский наступает на Киев. В войсках красного Южного фронта хаос. В эти же дни в Москве арестованы соратники Флегонтыча. Он стремительно сажает свою команду на поезд и мчится к югу, навстречу эшелонам с панически отступающими красными дивизиями. В сумятице его никто не задерживает: телеграммы о его аресте из Москвы не доходят. Но прямо пробиться через фронт невозможно. Он поворачивает состав на Гомель; на станции бросает эшелон, отпускает всех желающих остаться под большевиками, а сам с двумя десятками бойцов спешит на берег Сожа, на пристань. Там – столпотворение: из Киева один за другим прибывают пароходы; комиссары спасаются от белых, евреи бегут от Петлюры. Предъявив мандат (Троцкий, Цюрупа, Раковский и прочие грозные имена), он реквизирует средних размеров судно – фактически захватывает его силой у перепуганных охранников порта. Пароход отправляется вниз, в Киев. (Интересно, под каким флагом? Черный с черепом и костями вполне подошел бы.) В сердце матери городов русских уже отдаются залпы деникинской и петлюровской артиллерии, но красные еще в городе. Телеграмма об аресте комиссара Иконникова уже получена в Киевсахаре. Флегонтыч как ни в чем не бывало идет туда – вкладывает голову в пасть льва, – командным голосом требует вагоны для вывоза сахара в РСФСР. Обалдевшие киевсахарцы не задерживают его, полагая, что в телеграмме ошибка. Через два дня в Киев вступают передовые части Май-Маевского. Иконников – на белой стороне линии фронта. Да еще с целым вооруженным отрядом.
Очень скоро, уже через месяц, начался крах деникинской армии. Флегонтыч прорывается в Крым сквозь махновские заслоны; из Крыма успевает вовремя отплыть в Югославию; оттуда перебирается в Париж. И тут авантюристская карьера Николая Флегонтовича заканчивается. Дальше – на удивление тихая, спокойная, долгая жизнь. (Между прочим, жизнь обеспеченная: вот почему я уверен, что из Совдепии он прихватил не только два десятка винтовок, но и что-нибудь подрагоценнее.) Переписывается с товарищами по эмиграции, но осторожен: ни с кем не дружит. С родственниками, оставшимися в России, контакты установить не пытается; да и родственники о нем предпочитают не вспоминать. На покое занимается исследованиями дворянских родословных, принесшими ему широкую известность в узком кругу специалистов по генеалогии. Спокойно переживает Вторую мировую войну. И умирает в своей постели, «при нотариусе и враче», в 1970 году, на 86-м году жизни.