Этот человек – сам по себе явление историческое, необычайное. Кавалер ордена Святого Георгия. Знак свастики на перстне. Потомок крестоносцев, считавший себя новым воплощением Чингисхана. Остзейский дворянин, мечтавший создать великую панмонгольскую империю от Тихого до Атлантического океана. Родился в австрийском Граце, жил в Ревеле, учился в Петербурге, прославился кровавыми подвигами в Даурии и Монголии, смерть от большевистской пули нашел в Новосибирске. В побоище, именуемом Гражданская война, воевали не только белые, красные, черные. В нем действовала и иная сила: знамя ее – желтое небо Майтрейи; вождь – Роман Федорович Унгерн, черно-желтый барон.
Жизнь и историческая деятельность Унгерна изучены мало. 70 лет его имя в Советской стране предавали проклятию; белые эмигранты вспоминали о нем холодно-неприязненно. Он был ни за красных, ни за белых и успел навести страху и на тех, и на других. Главный источник информации о нем – воспоминания современников, написанные уже тогда, когда барон был мертв, и образ его слеплен врагами (друзей – не осталось). Мемуаристы, вольно или невольно, подверстывают былые впечатления под сложившееся клише; ужасаются жестокости, изумляются экстравагантности барона. В этих источниках трудно отделить правду от вымысла, объективную основу от политической предвзятости. В них все искажено, вместо реального человека и его судьбы – миф.
Он страшен даже внешне. «Среднего роста, блондин, с длинными, опущенными по углам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии», – вспоминает со сдержанной неприязнью генерал П. Н. Врангель. «Он был поджарый, обтрепанный, неряшливый, обросший, с желтоватой растительностью на лице, с выцветшими, застывшими глазами маньяка», – дополняет один из однополчан. Мотив маниакальности, полубезумия, переплетаясь с мифическим образом человека-зверя, постоянно звучит в воспоминаниях. От людей, от культуры барон-оборотень отделен стеной мизантропии и презрения к приличиям: «Оборванный и грязный, он спит всегда на полу. Будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека, совершенно от них отрешившегося» (Врангель). «Барон вел себя так отчужденно и с такими странностями, что офицерское общество хотело даже исключить его из своего состава… Унгерн жил совершенно наособицу, ни с кем не водился, всегда пребывал в одиночестве. А вдруг, ни с того ни с сего, в иную пору и ночью, соберет казаков и через город с гиканьем мчится с ними куда-то в степь – волков гонять, что ли» (Иван Кряжев, знакомый Унгерна по путешествиям в Западной Монголии).
Людские радости и слабости чужды ему. «Он живет войной» (Врангель). «Оборони Бог, не пил, всегда был трезвый. Не любил разговаривать, все больше молчал» (Кряжев). Его не привлекают женщины: мемуаристы подчеркивают, что светски-воспитанный барон мог при желании быть с дамами вежлив, но относился к слабому полу с глубоким презрением. Он не знает любви. Женат, правда, был, но… Женитьба Унгерна – отдельная история, о которой мы еще расскажем. Мрачная жестокость – главная черта его натуры. Неугодных и ослушников в его войсках насмерть забивают бамбуковыми палками; пленных врагов и предателей по его приказу казнят массами, без пощады. Трупы не хоронят – выбрасывают в горах, чуть ли не пирамиды складывают из обезглавленных тел и отрезанных голов. Про барона ходят страшные сказки: мол, с наступлением темноты окрестности его ставки оглашаются воем волков и одичавших собак, сбегающихся глодать трупы казненных. Все люди прячутся по домам, один Унгерн не боится своих диких братьев по крови; в одиночестве скачет он верхом в горы, гарцует среди полуобглоданных скелетов и гниющих черепов своих жертв. Волки да филины – его ночные товарищи.
Как и положено воплощенному демону, он безумно храбр, но смертельно суеверен. Он и сам пишет о своем племени: «Мои предки принадлежали к воинственному роду рыцарей, склонных к мистике и аскетизму». Он мечтает о создании духовно-рыцарского «ордена военных буддистов». Он одержим безумной, демонической идеей создать великую евразийскую империю на крови, стать вторым Чингисханом, новым Аттилой, силой обратить Россию и Европу в буддизм. Во время решающего боя за Ургу (ныне Улан-Батор) по его приказу на холме над полем сражения местные ламы совершают моления и жертвоприношения духам войны. Он верит пророчествам и гаданиям. Поляк Фердинанд Оссендовский, якобы посетивший ставку Унгерна в 1921 году, не без ходульно-мрачного колорита живописует посещение ламаистской часовни вместе с бароном: «„Бросьте кости о числе дней моих!“ – сказал он. Монахи принесли две чаши с множеством мелких костей. Барон наблюдал, как они покатились по столу, и вместе с монахами стал подсчитывать…» Не удовлетворившись предсказанием, он далее, согласно тому же источнику, зовет к себе гадалку-шаманку: она, «бросая время от времени траву в огонь, принялась шептать отрывистые малопонятные слова. Юрта понемногу наполнилась благовонием. После того как трава сгорела, она положила на жаровню кости и долго переворачивала их бронзовыми щипцами. Когда кости почернели, она принялась их внимательно рассматривать. Вдруг лицо ее выразило страх и страдание. Она забилась в судорогах, выкрикивая отрывистые фразы: „Я вижу… Я вижу Бога Войны… Его жизнь идет к концу… Какая-то тень, черная как ночь… Сто тридцать шагов остается еще…“» Конечно же, гадания сбылись: через 130 дней Унгерн был расстрелян.
Демонизированным описаниям нашего героя противостоит докладная, написанная Дзержинским для Ленина в 1920 году: «Похоже, Унгерн более опасен, чем Семенов. Он упрям и фанатичен. В Даурии занимает ключевые позиции. Каковы его намерения? Вести наступление на Ургу в Монголии или на Иркутск в Сибири? Отойти к Харбину в Маньчжурии, потом к Владивостоку? Идти на Пекин и восстановить на китайском троне маньчжурскую династию? Его монархические замыслы безграничны… На сегодняшний день это наш самый опасный враг». Оценим эту характеристику: она дана уже после разгрома и гибели Колчака, но еще действуют Врангель и Семенов, не завершена война с Польшей, далеко до торжества большевизма в Закавказье и Средней Азии, Черноземье охвачено восстанием Антонова, на Украине орудует Махно. Дзержинский без колебаний называет Унгерна самым опасным врагом Советской республики. Большевики демонов, как известно, не боялись. Так кем же был Унгерн на самом деле?
Роман Федорович (Роберт Николай Максимилиан) Унгерн-Штернберг родился в 1885 году в Граце, в Австрии. О рыцарском роде Унгернов существует много легенд и домыслов; надо признаться, что наш герой сам был автором генеалогических мистификаций. Якобы Унгерны происходят от гуннских вождей (Хунну – Хунгер – Унгерн); якобы кто-то из предков сражался в войске Ричарда Львиное Сердце; кто-то свирепо пиратствовал на Индийском океане… Все это – сказки. Более или менее достоверно то, что рыцари Унгерны-Штернберги появились в Лифляндии в XIII веке, а в XVII веке получили баронский титул и небольшое имение в Эстляндии по милости шведской королевы Христины. В XVIII веке перешли на русскую службу. Никакими особо значительными воинскими деяниями себя не проявили. Известности достиг лишь Карл Карлович Унгерн, градоначальник Петербурга в 1770-е годы; при нем был основан Сиротский воспитательный дом (в стенах которого ныне кипит молодой жизнью РГПУ им. А. И. Герцена) и еще столицу постигло разрушительное наводнение 1777 года. Родители Романа Федоровича вообще были люди тихие: отец, Федор (Теодор), профессор философии и чиновник Министерства госимуществ; мать, София-Шарлотта, польская графиня из захудалого рода Флиорковских. На гербе – звезда и девиз, гласящий, что эта звезда никогда не закатится. Простенько, но со вкусом.
Первые десять лет своей жизни Роберт-Роман провел в тихом, провинциальном Ревеле (Таллине). Потом, как положено юному барону, был отдан в военное училище – в Петербургский морской кадетский корпус. Там и учился до 1904 года. Тут началась Русско-японская война, и Роман Унгерн совершает свой первый поступок: добивается отправки рядовым на фронт. Повоевать не удалось: пока ехали, война кончилась. Молодой рыцарь возвращается в Петербург, но море его уже не манит; в его душе созревает иное. Он поступает в Павловское пехотное училище и, окончив его, в 1908 году просит направить его – редкостный выбор! – в Забайкалье, в I Аргунский казачий полк. С 1908 по 1914 год он служит на маньчжурской границе, ест и спит вместе с казаками, совершает поездки (точнее – экспедиции), обследуя берега Аргуни и Амура от Шилки до Зеи; затем направляется в Монголию.
О первом монгольском периоде жизни Унгерна мало что известно; однако видно, что страну он проехал из конца в конец, от берегов Керулена до Кобдо (в Кобдо познакомился с Иваном Кряжевым, воспоминания которого мы цитировали). За 6 лет молодой офицер хорошо изучил географию Центральной Азии, освоился там и, что самое главное, познал быт, психологию, религиозные и культурные традиции тамошних жителей – казаков, челдонов, бурят, монголов, маньчжуров.
Монгольский анабазис Унгерна прервался в преддверии Мировой войны. В 1914 году он уже на фронте, в армии генерала Самсонова. Армию постигла катастрофа в Восточной Пруссии; но Унгерн отличился, был ранен, заслужил Георгиевский крест. И дальше воевал хорошо: наградное оружие и чин подъесаула тому свидетельства. Теперь он в составе Нерчинского казачьего полка; командует полком полковник Врангель (будущий «черный барон»). Затем – февраль 1917-го. Отношение боевого офицера к революции – очевидно. Он идет под знамена Корнилова. В августе 1917 года в составе корниловского авангарда под командованием генерала Крымова есаул Унгерн-Штернберг ведет свои эскадроны на Петроград. Движение остановлено под Гатчиной; Крымов застрелился, Корнилов арестован. Унгерн делает выводы из мрачно-безрадостной обстановки. И едет на Восток. В начале 1918 года он снова в Забайкалье. Там свою власть установил давний знакомый Унгерна – казачий генерал Семенов. Барон набирает целую дивизию, преимущественно из бурят, монголов и маньчжуров; впрочем, были там и казаки. Командуя туземным контингентом, он становится скоро независимым от Семенова. Последний счел за благо произвести Унгерна в генералы и дать ему в управление целую область – Даурию – на стыке границ России, Монголии и Маньчжурии. Унгерн делает своей столицей маленький пристанционный поселок Даурия на Китайской Восточной железной дороге.
Необходимо напомнить: революционным пожаром в те годы была охвачена не одна только Россия. Большевики были отчасти правы, говоря о надвигающейся мировой революции. Тяжелый, затяжной революционный кризис переживал огромный и разнородный Китай. Свержение маньчжурской династии, вторжение японцев, слабость пекинского правительства, столкновение коммунистических и националистических идей, этническая и религиозная вражда – все это, вместе взятое, создавало на огромной территории от Желтого моря до Памира и от Тибета до Саян ситуацию хаоса и политического вакуума. Унгерн увидел это, и увиденное вдохновило его. Здесь, в Даурии, его ум и воля созревают для реализации титанического плана.
Европейская цивилизация изжила себя. Кровавым жертвоприношением Мировой войны и химерами социализма она увлекла в бездну и Россию. Культурный Восток давно обветшал, одряхлел. Новый мир должен родиться в центре Азии; его идеология – воинствующий буддизм; его средоточие – край кочевников, Великая Монголия; политический строй – военно-теократическая монархия; закон – суровая «Яса» Чингисхана. Новый мир – держава без границ. Роман Унгерн, русский офицер, рыцарь незакатной звезды, должен пробудить спящие силы, поднять их на решительный бой.
Политическая программа Унгерна на фоне общего безумия XX века не должна восприниматься нами как паранойя. Ленинские максимы большевизма или тоталитарные бредни гитлеровцев находили путь к сердцам миллионов и воплощались на практике. А чем идея Унгерна хуже? Откровенно говоря, нынешняя чума панамериканизма – явление того же корня. Разрушить и выстроить заново; выпустить старую кровь и влить новую; всех переделать, постричь под одну гребенку. А начало прошлого века – это «Закат Европы» Шпенглера, повальная мода на опиум как дань увлечению Востоком, соловьевское «Панмонголизм. Хоть имя дико…».
Из неполных тридцати шести лет жизни Унгерн 13 лет провел в Петербурге; более 10 лет – в Забайкалье, Даурии, Монголии. Тут ключ к пониманию его личности и его идей. Столица огромной евразийской империи, сочетающая в своем укладе и облике европейскую упорядоченность с широтой восточного размаха, вскормила в юном кадете романтическую страсть к образу всемирной империи. Величественность просторов Центральной Азии – где горы и степи являют собой равнодушную вечность, где небо слепо и прозрачно, где время течет по-иному (и есть ли оно?), где личность человеческая и жизнь теряют смысл и цену перед беспредельностью – выковала душу хорунжего (подъесаула, есаула, генерала). Испытания войны и революции закалили в нем качества бесстрашия, беспощадности, безоглядности в достижении цели. Цель поставлена. Он приступил к ее осуществлению в 1919 году.
К этому времени он создал в Даурии сплоченное государство. Основу непререкаемой власти составляли две силы: армия, небольшая, но отборная, и – как ни странно – искренняя поддержка населения. Впрочем, что ж тут странного: барон защищал и русских, и кочевников от революционной анархии, беспощадно уничтожая воров, бандитов, а заодно – большевистских комиссаров. Действовал приказ: дезертиров, саботажников, нечистых на руку торговцев, воров и коммунистов уничтожать вместе с семьями, а имущество их конфисковывать. (С прискорбием добавим: то же предписывалось и в отношении евреев.) В Даурии чеканили свою монету, из вольфрамового сплава. Местные буддисты – буряты и монголы – боготворили своего предводителя, видя в нем воплощение духа войны, Махагалы. Летом 1919 года он предпринимает первый шаг в осуществление генерального плана: он вступает в брак.
Со своей законной женой Еленой Павловной Роман Федорович прожил менее месяца. О его личных чувствах к ней мы ничего не знаем. Знаем другое: крещеная китаянка, она принадлежала к высшей маньчжурской знати, состояла в родстве с богдыханом. Женитьба на ней, даже формальная, вводила Унгерна в ханский род и давала, пусть и призрачное, право на маньчжурский и китайский престол. Получив желаемое, он отправил супругу обратно в родительский дом – мирная форма развода, принятая у кочевников Центральной Азии.
Как мы не знаем ничего о его личных чувствах к женщинам, так не знаем и о его религиозных взглядах. Но с 1919 года он оказывает явное покровительство тибетскому буддизму, ламаизму. Опять политический расчет: сплотить вокруг себя под желтым знаменем грядущего Будды монголов, бурят, урянхов; а в будущем – тибетцев, буддийскую часть Китая; а там, смотришь, тайцев, бирманцев, кхмер, вьет и лао…
В начале 1920 года ситуация вокруг осложняется. Колчак (одновременно враг Унгерна и невольный его защитник от красных) разбит и убит. Большевики в Иркутске; Семенов готов заключить с ними союз. В Пекине – нечто вроде военной хунты; китайские войска вторгаются в Монголию и захватывают Ургу. Богдо-гэгэн, священный правитель буддийской Монголии, в руках оккупантов; буддийские храмы осквернены пролитием крови. Монголы ненавидят врага, но у них нет знамени, нет предводителя. События подталкивают Унгерна к действию. Осенью 1920 года он бросает Даурию навсегда и отправляется в поход на Ургу.
Взятие Урги – самый блистательный эпизод в жизни барона. Его трехтысячное войско трижды штурмует город, обороняемый двенадцатитысячным китайским корпусом. Два штурма отбиты; тогда Унгерн разрабатывает отчаянную операцию по похищению Богдо-гэгэна из осажденного города. Группа монголов и казаков, переодетых ламами, проникает в жилище священного правителя, уничтожает китайский караул – и наутро Богдо-гэгэн уже в ставке барона. Нужно ли говорить, что «живой бог» отблагодарил генерала: Унгерн обретает титул «Великий батор, восстановитель улуса, командующий», право носить священные желтые одежды и украшать конскую сбрую желтой материей. На палец его надет рубиновый перстень со свастикой, по преданию – наследие Чингисхана. Монголы приветствуют его как национального героя, освободителя. Воодушевленное войско в третий раз идет в бой – и город взят.
Недолгое пребывание в Урге «Великий батор» ознаменовал генеральной уборкой улиц, учреждением ветлечебницы и больницы, изданием газеты, казнями воров, предателей и политических противников и кровавым еврейским погромом. Да еще постройкой мостов и открытием автобусного движения. Но на Ургу с севера двигался десятитысячный китайский корпус Чу Линьцзяна. Унгерн выступил навстречу; в бою на подступах к Урге было убито 4 тысячи китайцев. У унгерновцев не хватало патронов, и русские техники придумали отливать пули из стекла. Эти пули летели недалеко, но на близком расстоянии причиняли страшные, смертельные раны. С остатками войск Чу бежал в Китай. А на одежде Унгерна и сбруе его лошади насчитали свыше 70 следов от пуль.
1921 год. Унгерн готовится к походу – куда? Варианты: Сибирь, Пекин, Тибет… Но эти планы уже не вдохновляют монголов; они не багатуры Чингисхана, а честные степные обыватели; готовы проливать кровь за родную землю под предводительством жестокого «духа войны», но не хотят дальних гибельных походов, смысл которых непонятен им. Даурские соратники тоже ропщут, понимая несоразмерность сил Монголии с силами Советской России и Китая. Унгерн теряет опору, удержать власть он может только путем репрессий, но новые расправы отталкивают от него последних друзей. Остановиться он не может: так Фаэтон, подлетев слишком близко к солнцу, уже не в силах остановить своих коней. Лето 1921 года – последний поход, на Аргунь, против красных. В сущности, это не поход, а полупартизанский-полубандитский рейд: нападения на маленькие селения, резня, грабеж. Но красные – серьезный противник. Регулярная кавалерия идет по пятам унгерновских отрядов. В арьергардном бою Унгерн ранен; приходится отступать. Неудачи приводят его в бешенство. Он чувствует: авторитет Махагалы, «Великого батора», – падает. Расстрелы и палочные расправы по ничтожным поводам приводят его командиров к заговору. А он, не успев вернуться в Ургу, уже готовит полуразбитые войска к походу на Тибет. Тут армия не выдержала: мятеж, Унгерн ранен. Он скрывается в юрте под защитой сотни монгольских всадников. Те, посоветовавшись между собой, входят в юрту, связывают раненого «духа войны» по рукам и ногам и разъезжаются кто куда.
Вечером подошли передовые части красных. Барон был обнаружен и под конвоем отправлен куда следует. Это случилось 23 августа 1921 года. Событие сие представлялось коммунистам столь значимым, что в записной книжке-ежедневнике, изданной в 1927 году в Ленинграде массовым тиражом, оно упомянуто среди памятных исторических дат. Суд состоялся в Новосибирске. Приговор: «высшая мера социальной защиты – расстрел». Роман Федорович был расстрелян 15 сентября 1921 года.