Среди руководства Белого движения в годы Гражданской войны что-то совсем не видно женщин. А вот среди вождей ультрареволюционных толп представительниц прекрасного пола хоть отбавляй. Правда, на слова «прекрасный пол» они бы обиделись, что опасно для обидчика: револьвер из кобуры или росчерк на расстрельном мандате – и отправляйся, контра, «в штаб Духонина». Эти олицетворения «Свободы на баррикадах» куда решительнее, смелее и радикальнее самых «отвязанных» революционеров-мужчин. Видим мы их под черным знаменем анархии чаще, чем под красным знаменем большевизма. Их носили на руках буйные революционные матросы. Нередко их орудием становился террор. Лариса Рейснер, Александра Коллонтай, Фанни Каплан, Мария Спиридонова – имена знаменитые. А сколько их, не менее ярких, забыто! Уникальна посмертная судьба Марии Никифоровой: о ней мало кто помнит, а между тем ее имя сделалось нарицательным. Маруся – на языке того времени – предводительница никому не подвластного самостийного революционного воинства. Просто Маруся – и все.
Ее образ, ее биография тонут в тумане бесчисленных легенд. Даже в описании ее внешности свидетели расходятся – как булгаковские персонажи в описании внешности Воланда. Приведем несколько портретных зарисовок. Первые четыре очевидца наблюдали нашу Марусю примерно в одно и то же время, в 1918 году; последняя – Екатерина Никитина – девятью годами раньше.
Чуднов М. Н., бывший анархист: «Женщина лет тридцати двух или тридцати пяти, среднего роста, с испитым, преждевременно состарившимся лицом, в котором было что-то от скопца или гермафродита, волосы острижены в кружок. На ней ловко сидел казачий бешмет с газырями. Набекрень надета белая папаха».
Амфитеатров-Кадашев В., журналист, белогвардеец, эмигрант: «Девка красивая, безусловно лихая, она, одетая в полумужской костюм, в короткой юбке, в высоких сапогах, с револьвером за поясом, скакала на лошадях, возбуждая восторг в разных проходимцах, составлявших ее шайку».
Киселев М., красный комиссар: «Ей около тридцати, худенькая, с изможденным лицом, производит впечатление старой, засидевшейся курсистки».
Маргарита Сабашникова, художница, известная персона Серебряного века: «У нее был очень усталый голос и бесконечно печальные глаза, какие я видела у многих чекистов».
Екатерина Никитина, член боевой организации эсеров-максималистов, тюремная сокамерница Маруси: «Худое и серое лицо, бегающие карие глаза, коричневые волосы, остриженные в скобку, невысокая коренастая фигура, размашистые судорожные движения, срывающийся неровный голос – такого „политического“ типа мы еще не видали!»
Столь же бестолково разнятся ее характеристики. «На обычные вопросы – откуда, кого знает, по какому делу – провралась немедленно. А уж если врет о деле – плохой признак: уголовная повадка, ни в чем верить нельзя» (Е. Никитина). «Я давно знаю М. Г. Никифорову. Это идеалистка в лучшем смысле этого слова… Честнейший человек, которых (так в оригинале. – А. И.-Г.) я когда-либо знал» (А. Карелин, член ВЦИК Советов, анархист). «Воспрославилась реквизицией в свою пользу всех шелковых чулок в городе 〈Александровске〉» (В. Амфитеатров-Кадашев). «Полнейшее ее бескорыстие вне всякого сомнения… Она была и остается убежденным врагом всяких экспроприаций…» (А. Карелин). «Начальница отряда анархистов, молодая пьянчужка и психопатка. Еще недавно воспитанница Смольного института, а ныне прославленная атаманша любила разъезжать по Ростову в белой черкеске и белой лохматой папахе» (Ю. Трифонов, советский писатель, со слов своего отца). «Говорить о том, что она пьянствовала, – это значит клеветать чересчур уж рьяно. Она полная трезвенница» (А. Карелин). «Пьяная вакханалия, террор, распутство, распространявшиеся г-жой Никифоровой, не поддаются описанию» (газета «Известия Советов Московской области»). «Марусю Никифорову знаю давно и ничего за ней скверного не видел… Я слышал от товарищей… Маруся-де боевой человек, самоотверженно дерущийся и держащий свой отряд в железной дисциплине» (В. Антонов-Овсеенко, главнокомандующий красными войсками на Украине).
Заметьте: разнобой в оценках не зависит от идейно-политических воззрений; газета подмосковных Советов поет в тон деникинскому журналисту, а вопль души анархистского вождя находит подтверждение в свидетельском показании большевика-ленинца.
Переходя от мнений к фактам, сталкиваемся с тем обстоятельством, что о жизни Никифоровой Марии Григорьевны надежных сведений очень мало. Противоречия во всем, начиная с места и времени рождения. Одни источники твердят, что она дочь штабс-капитана, родилась в 1885 году. Другие (Никитина, например) уверенно свидетельствуют, что во время первого ареста, в 1907 году, ей было не больше восемнадцати лет. Третьи (Трифонов) убеждены в ее аристократическом происхождении – мол, смольнянка, незаконнорожденная генеральская дочь! О смерти – тоже разногласия. Амфитеатров-Кадашев говорит – была повешена; Чуднов с чужих слов, но уверенно провозглашает – расстреляна. Документов, позволивших бы разобраться в этой путанице, нет. То ли не сохранились, то ли еще не найдены в архивах.
Документированные сведения о нашей героине появляются в связи с делом эсеро-анархистской группы, действовавшей на излете первой русской революции, в 1907 году, между Черниговом и Курском. Группа, а по-другому – шайка, оперировала вполне в духе позднеэсеровского террора: высокая идейность тут неотделима от уголовщины, а героизм – от авантюризма. Грабили под предлогом революционной экспроприации; рядовые убийства обставлялись как политические. В городе Стародубе Черниговской губернии ограбили дома священника и чиновника акцизного управления; вслед за тем убили полицейского пристава Тхоржевского. Этот последний имел репутацию «черносотенца» и «контрреволюционера», что дало основание считать дело политическим.
Революционных разбойников выловили. Главарь группы, некий Иван Веревченко, был приговорен военно-полевым судом к смертной казни и повешен. С ним по делу проходила Мария Григорьева Никифорова, числящаяся по документам крестьянкой Черниговской губернии, восемнадцати лет от роду. В налетах участвовала под видом мальчишки-подростка, имела кличку Володя. «Агентура указывает, что названная Никифорова… вела преступную агитацию среди рабочих, образовывала между ними кружки и собирала деньги на революционные цели», – сообщает начальник Черниговского жандармского управления столичному руководству.
Если верить полицейским документам, то наша Маруся родом из черниговской деревни (землячка Дыбенко и Коллонтай, кстати). Перебралась в город на заработки; скорее всего, жила у родни, как большинство деревенских; хлеб добывала черной работой. В источниках сохранились отрывочные сведения о ее службе посудомойкой на водочном заводе. Тут как раз 1905 год. Сошлась с эсерами. Тогда только ленивый и тупой не интересовался эсеровским террором. Рассказы о ее участии в эти годы в массе терактов и «эксов» по всей Малороссии (Одесса, Александровск, Херсон, Екатеринослав) не подтверждаются документами. Первый надежный факт – стародубское дело.
Суд приговорил ее к каторге. Была переведена в «Бутырку», а потом в Новинскую тюрьму, где ожидали этапа женщины, осужденные за политический террор. Отсюда в ночь на 1 июля 1909 года тринадцать революционных эриний (подходящее число!) совершили дерзкий побег. Помогали им в этом надзирательницы, а также семейство Маяковских: юный Володя и его сестры. Среди бежавших – Маруся Никифорова.
Этот побег и подготовка к нему детально описаны в воспоминаниях Никитиной. Там же подробно и о Марусе. И тут – сенсация, раскрученная мемуаристкой по правилам авантюрного жанра с налетом тюремного эротизма. Завязка: странное поведение персонажа. «От нас она явно пряталась: раздевалась под одеялом, не мылась, как мы все, в уборной до пояса…» Интригующее развитие сюжета: «Тут пришла записка из Бутырской тюрьмы от ее сопроцессника… Маню Никифорову он знает за хорошего и честного товарища, но есть одно обстоятельство… Она вам сама расскажет…» Кульминация и развязка: Марусю приперли к стенке, допросили, и оказалось, что она… не она, а он! «Действительно мальчик… участвовал в убийстве пристава, потом скрылся в женском платье, был так арестован и осужден». В камере – совещание. Постановили: «Маня останется Маней, что он мальчик или мужчина – нам все равно». В таком половинчатом качестве Маруся успешно участвовал(а?) в побеге.
Это очень соблазнительно: признать легендарную атаманшу Маруську переодетым мужчиной или, еще экзотичнее, гермафродитом. Подобного рода слухи носились вокруг ее имени. Говорили даже, что в эмиграции, в Париже, ей сделали операцию по смене пола…
Будем реалистами: трудно себе представить, чтобы при аресте и в ходе судебного разбирательства пол обвиняемой не был установлен или явные анатомические отклонения не были отмечены. Что до операций такого рода, то в начале прошлого века они если и были возможны, то стоили слишком дорого для рядовой эмигрантки. Все, что мы знаем о Марусе времен Гражданской войны, не оставляет сомнения в ее, так сказать, женской природе. И восторженное преклонение со стороны полууголовного сброда, воевавшего в ее отряде, и роман с польским анархистом Витольдом Бжостеком, который, по словам другого анархиста, Андрея Андреева, «эту женщину, любя нежно, иногда носил на руках по комнате». И даже отмеченная большинством свидетелей взбалмошность и истеричность ее характера. Никитина, полагаем, фантазировала или заблуждалась. Чего только не вспомнишь после нескольких лет тюрьмы и подполья! Да и сама Маруся, похоже, была любительницей мистификаций.
После побега Маруся оказалась за границей, во Франции. И снова сведения о ее жизни противоречивы и скудны. По одним сведениям, она – активная участница анархистского террора, осуждена французским судом, отбыла каторгу, освободилась только в 1917 году (Амфитеатров-Кадашев). Другие информанты твердо уверены, что в это самое время она училась скульптуре в мастерской Огюста Родена, не порывая, правда, с революционными кругами (так написано в изданной анархистами в красной Москве в 1919 году брошюре «Жизнь и творчество русской молодежи»). Есть даже мнение, что в 1914 году она под видом мужчины, как новая Надежда Дурова, записалась во французский Иностранный легион, получила офицерский чин, воевала на германском фронте… Клубок легенд, противоречащих одна другой. Несомненно одно: в эмиграции наша героиня познакомилась со многими будущими активными деятелями русской революции и Гражданской войны, преимущественно из ультрарадикального лагеря. Среди них – Аполлон Карелин, Овсеенко (Антонов), Лев Черный, Витольд Бжостек.
Несомненно и ее появление на родине после февраля 1917-го. Теперь она уже активная и сознательная анархистка. Рядом с ней еще один персонаж: пока малоизвестный, но тоже активный левый эсер-анархист Нестор Махно. Следы их деятельности видны на просторах от Александровска до Мариуполя. На станции Орехов разоружены несколько рот Преображенского полка; молва приписывает Марусе собственноручные расстрелы офицеров. На станции Пологи она с группой товарищей совершает «экспроприацию» миллионщика Бадовского: деньги нужны на снаряжение анархического войска. За это последнее деяние по прибытии в Александровск Маруся арестована, но отпущена на свободу страха ради анархистского. Из тюрьмы ее вроде бы на руках вынесли революционные рабочие; и Нестор Иванович Махно, председатель Гуляйпольского Совета, якобы при этом присутствовал.
Ходят слухи о ее поездках в Петроград и Кронштадт; мол, она – деятельная участница июльской анархо-коммунистической попытки переворота, в одном строю с Блейхманом, Коллонтай, Раскольниковым, Рошалем и другими звездами ультра-революции. В октябрьских событиях в Питере она тоже вроде бы участвует… Последнее сомнительно: поезда по кривым колеям распадающейся империи ходили совсем уже плохо, а в ноябре товарищ Мария Никифорова точно на Украине: документами засвидетельствовано ее участие в первом установлении здесь советской власти. К концу рокового Семнадцатого она, как какой-нибудь Кортес или Валленштейн, стоит во главе целого войска, повинующегося лишь ей и именуемого в духе времени «Первый вольно-боевой отряд по борьбе с контрреволюцией».
Странный образ эта Маруся. Более всего удивительно в ней соединение привлекательных и отталкивающих черт. «Красивая девка» и «гермафродит с лицом скопца». Террористка, которую нежно любящий муж носит на руках. Художница, хладнокровно расстреливающая безусых подпоручиков. Художницей-то она действительно была (или себя таковой считала): в единственной дошедшей до нас собственноручно написанной ею анкете (начало 1919 года) указана именно эта профессия.
Тут во всем – что-то потустороннее, какое-то оборотничество. Встретил путник девушку, а она грянулась оземь и обернулась чудищем. Такова парадоксальная эстетика эпохи. То же самое сочетание гения и злодейства, вещей несовместных, во всей русской революции, в Гражданской войне. Бердяев справедливо заметил, что русская революция вдохновлялась идеями библейского мессианства и преображения мира на основе всеобщей любви и ввергла одну шестую часть человечества в дьяволову бездну взаимного истребления. При этом сохранила поэтическую привлекательность. И спустя полвека Булат Окуджава, сын боевого выученика революции, в конце концов уничтоженного ею, вдохновенно пел: «Я все равно паду на ней, на той единственной Гражданской…» Искренность этих слов вне всяких сомнений.
Наступил год 1918-й, для Маруси Никифоровой и ей подобных – год звездный. Для всех остальных – год великий и страшный. Маруся во главе анархистского войска примерно в полторы тысячи штыков и сабель. Никакой власти вокруг нет. Империя распалась, в Петрограде жалкие большевики пытаются удержаться на поверхности бушующего солдатско-матросского моря. Еще ничтожнее, еще безвластнее – национал-соглашательская украинская Центральная Рада. Преображение старого мира в Великую Коммунию идет стихийно под лозунгом «Грабь награбленное!». Первые славные деяния «вольно-боевого отряда» товарища Никифоровой – захват Александровска (ныне Запорожье) и Елизаветграда (Кировоград) и утверждение там анархо-коммунистического строя.
Анархисты были уверены: в преступлении виновен не преступник, а общественный строй. Грабеж, сопровождаемый убийством, – не преступление, а форма стихийного социального протеста. В свои ряды охотно принимали уголовников: вступив на путь сознательной борьбы, любой «отморозок» становился в их глазах героическим бойцом анархо-коммунии. Мы не располагаем достоверными описаниями именно Марусиного отряда, деятельность его, естественно, обросла легендами. Но подобные ему анархистские формирования шатались по Украине десятками; о некоторых из них сохранились колоритные свидетельства. Анархист М. Н. Чуднов, сам краткое время бывший под началом Маруси, оставил воспоминания, по которым мы можем составить представление о такого рода «армиях».
Несколько эшелонов анархистов, направлявшихся на войну с германцами и Радой, в марте 1918 года задержались на станции Екатеринослав (Днепропетровск). Бойцы разбрелись по городу. Двое из них (естественно, при оружии) зашли в продовольственную лавку и принялись «реквизировать» колбасу, сало, крупу и хлеб. Хозяин кинулся за милицией. Милицейские (то есть местные жители, мобилизованные Советами на охрану общественного порядка) попытались арестовать грабителей, те вырвались, прибежали на станцию с воплями: «Наших бьют!» Прохлаждавшиеся в вагонах товарищи схватили винтовки, погрузились на грузовики и рванули в город, стреляя на ходу в случайных прохожих и крича: «Бей буржуев!» Разоружили милицию и отряды самообороны, председателю исполкома дали пару раз по шее; разгромили Угрозыск, выкинули и сожгли папки с делами, штурмом взяли тюрьму, освободили всех заключенных, после чего занялись «реквизицией» по-настоящему: принялись громить все магазины подряд. Хотели было достойно закончить удачно начатое дело: расстрелять всех буржуев в городе, но не успели – перепились. Два дня Екатеринослав был в полной власти анархистов и уголовников. Заметим: в городе существовала не какая-нибудь буржуйская, а самая что ни на есть советская власть. А с запада наступали немцы. Неудивительно, что при появлении последних похмельные «черноармейцы» немедленно бежали, а перепуганные екатеринославские обыватели встретили германских оккупантов как освободителей.
При отступлении арьергард анархистов должен был взорвать станцию Кривой Рог. Однако на путях бойцы «подрывной группы» обнаружили цистерну спирта, тут же напились и тепленькими попали в плен к немцам. Те, не мудрствуя лукаво, расстреляли пойманных «бандитен», среди коих находился и командир арьергарда.
Описаниями «экспроприаций» и «реквизиций», драк с местными органами советской власти, расстрелов офицеров и «буржуев» и «подвигов» в борьбе с немцами, подобных вышеописанному, полна история действий черных и красных «армий» на Украине в начале 1918 года. Тем же самым занимались бойцы Железнякова («…он шел на Одессу, а вышел к Херсону…»), Дыбенко, Махно, Щорса, Муравьева, Котовского… На перегонах между станциями в теплушках орали «Яблочко»:
Эх, яблочко, куды котисся?
Эх, мамочка, мне замуж хочется!
Да не за штатского, не за военного,
А за Распутина благословенного!
Матросы защищали
Геройски революцию
И аппетитно брали
С буржуев контрибуцию.
Об этом написал Михаил Светлов свою знаменитую «Гренаду»: «Но „Яблочко“-песню играл эскадрон смычками страданий на скрипках времен». «Отряд не заметил потери бойца» – это тоже правда. Жизнь человеческая, ведомая под черным знаменем, стоила не дороже свинцовой пули. У того же Чуднова описан замечательный эпизод. Под станцией Висунь анархисты заняли оборонительный рубеж. Скучно. Некий боец верхом выехал на железнодорожную насыпь и принялся палить в воздух, «радуясь хорошей погоде». Случайным выстрелом наповал убил некоего Ваську из своего же отряда. Прибежал командир, набросился на кавалериста с матерной бранью: «Как его теперь хоронить, когда земля мерзлая! Черт бы вас побрал с потрохами – людям работу задали!»
Захват Елизаветграда и Александровска отрядом Маруси происходил при таких же обстоятельствах. Но предводитель – женщина! Завихрились слухи: атаманша лично кинулась грабить кафе и обожралась пирожными; Маруська велела реквизировать в свою пользу все запасы чулок в Елизаветграде…
Более реальны рассказы о беспощадности и жестокости женщины-командира. Доброжелатель и защитник нашей героини, Антонов-Овсеенко, в «Записках о Гражданской войне» упоминает о «безобразиях анархистского отряда Маруси Никифоровой» и о том, что «они были одной из причин успеха восстания, организованного в городе белогвардейцами и петлюровскими агентами». Маруся, по его словам, «терроризировала население от Елизаветграда до Екатеринослава… Везде шел разговор о грабежах и расстрелах». Достоверно известно, что она лично расстреляла назначенного советской властью воинского начальника Владимирова, когда тот отказался выдать хранившееся на складах оружие. Известно также, что в результате столкновений между отрядом Маруси и Советами в Елизаветграде погибло с обеих сторон около 100 человек и 150 ранено. В числе раненых – Маруся.
От наступающих немцев анархистские банды вместе с малоотличимыми от банд отрядами красноармейцев откатывались на восток. В апреле Маруся с остатками отряда – в Таганроге. Как раз в это время большевики предприняли попытку ликвидировать анархистскую вольницу. Войска чернознаменцев разоружены в Москве и Петрограде. Бежавшее в Таганрог советское правительство Украины арестовало Марусю. Через несколько дней ее выпустили по ходатайству Антонова-Овсеенко. Через несколько недель она уже мчится в эшелоне в Царицын, вокруг которого идут бои. И здесь она воюет со всеми – и с красными, и с белыми; из пушек, установленных на платформах эшелона, ее бойцы бьют по центру города, над которым развевается красное знамя…
Впрочем, здесь и далее восстановить истинную картину деятельности нашей героини становится вовсе невозможно по причине весьма любопытной: повсюду появляются псевдо-Маруси. Ее образ, сложившийся за несколько месяцев революционной бури, мгновенно раскололся на множество подобий. В атаку пошли Марусины клоны. Они одновременно творят бесчинства, грабят, расстреливают, пьянствуют и устраивают оргии в Киеве и Царицыне, Ростове-на-Дону и Воронеже, Симферополе и Харькове…
Тем временем 20 июня в Саратове подлинная Мария Никифорова была арестована советскими властями и отправлена в Москву, в ту самую «Бутырку», которую покинула девять лет назад.
И как ни странно, на этом – всё. Или почти всё. 21 сентября ее выпустили под поручительство Карелина и Овсеенко. Она поступила на службу в Пролеткульт – художницей. В декабре участвовала в работе I Всероссийского съезда анархо-коммунистов, где докладывала… об организации под ее руководством детского садика в Гуляйпольском районе. В январе состоялся суд ревтрибунала по ее делу. Ее признали виновной «в дискредитации советской власти» и «в неподчинении некоторым Советам на местах в сфере военных действий». Обвинения в убийствах и грабежах отвергнуты. Приговорили «к лишению права занимать ответственные посты в течение шести месяцев».
Маруся уехала из Москвы к Нестору Махно. Опять про нее ходят слухи: «совершает нечеловеческие жестокости», «ею собственноручно застрелено 34 офицера». По официальным же данным, занимается организацией школ и госпиталей в тылу махновской армии (в то время воевавшей на стороне красных). Поди пойми, что тут правда.
Летом 1919 года Махно порвал с большевиками. Мария Никифорова с мужем Витольдом Бжостеком оказались в Крыму, откуда генерал Слащов только что выбил красные отряды Дыбенко. Зачем и почему анархистская пара появилась в тылу белых – сказать трудно. Говорили о грандиозных планах анархо-коммунистического террора, направленного и против белых, и против красных. О намерении осуществить убийство Деникина. (Другие группы анархистов в то же время должны были уничтожить Колчака, Ленина, Троцкого. Реализованной частью этого плана стал взрыв в здании Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года.) А может, и не было у Маруси и Витольда никаких планов, а просто не успели или не захотели бежать с красными. Так или иначе, оба они были опознаны в Севастополе бывшим бойцом Марусиного отряда, выданы контрразведке, арестованы и приговорены деникинским судом к смертной казни. Оба то ли расстреляны, то ли повешены то ли в сентябре, то ли в октябре 1919 года.