День 23 февраля все всегда охотно отмечали. При этом никто не мог толком объяснить, что именно празднуем. В советские времена в школе что-то туманно и невнятно толковали про первые героические и неравные (можно подумать, бывают равные!) бои Красной армии с немцами под Нарвой и Псковом. Следствием их, однако же, стал «похабный» Брестский мир. Имена при этом не назывались. Не вспоминали, какую роль в том февральском «мучительно-позорном», по словам Ленина, разгроме красных сыграл пламенный революционер Дыбенко. В постсоветское время про него вообще забыли. Есть улица Дыбенко, есть станция метро, но граждане, живущие на этой улице, ежедневно проходящие вестибюль, осененный этим именем, в большинстве своем знать не знают, кто он такой. А между тем, если бы в 1917 году существовало понятие «секс-символ», то, вне всякого сомнения, именно он, матрос Павел Дыбенко, был бы секс-символом русской революции.
Дыбенко Павел Ефимович родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Черниговской губернии в многодетной крестьянской семье. Существует его автобиография; она написана в советское время и весьма приукрашена в коммунистическом духе. Автор приписывает себе почетное бедняцкое происхождение, но по многим косвенным данным видно, что семья Дыбенко была материально устойчивой, середняцкой. Из деревни ушел рано: учился в городском четырехклассном училище. Школу не окончил, был отчислен, устроился служить в Новоалександровске в казначействе; оттуда выгнан. В автобиографии объясняет: отчислен и выгнан за революционную деятельность. Сие не подтверждается фактами. Вероятно, причина в ином: характер имел неуживчивый и буйный. Любил выпить и подраться. Физически был крепок; рост выше среднего: 2 аршина 7 и 4/7 вершка (176 см).
Перебрался в Ригу, устроился работать грузчиком в порту; параллельно – на курсы электромехаников. 21 год – призывной возраст. От призыва скрывался, был сыскан, арестован, направлен служить на Балтийский флот, в штрафную команду. По отбытии наказания переведен на линкор «Павел Первый». Тут спелся с матросами-большевиками. В автобиографии выставляет себя как организатора восстания на линкоре в 1912 году. Документами эта героическая версия не подтверждается. В тот год лишь двое матросов из команды «Павла Первого» – Ховрин и Марусев – были арестованы «за организацию незаконной сходки»; Дыбенко взысканиям не подвергался. О его революционной деятельности в этот период надежных свидетельств нет.
Близился срок демобилизации, и отправился бы наш герой с дредноута «на гражданку», водку пить и драться с мастеровыми… Но тут – Мировая война. Балтийский флот в войне вел себя пассивно, потому и матрос Павел Дыбенко до осени 1917 года в боевых действиях не участвовал. В 1916 году, когда немцы прорвали фронт на Рижском направлении, командование флота сформировало соединения из моряков для ликвидации прорыва. Тут Дыбенко проявил себя: взбунтовал сотню-другую «братишек», склонил их к невыполнению приказа. От сурового наказания укрылся в госпитале. Выписан, отбыл 40 дней на «губе» и вернулся в строй: на главную базу флота в Гельсингфорс (Хельсинки).
И вот Семнадцатый год. В ключевых, эпических событиях этого года, первого в цепи годов великих и страшных, Дыбенко непосредственно не участвовал. В феврале оказался в Петрограде случайно и был захвачен революционной стихией врасплох, как все. Во время июльского анархо-коммунистического мятежа и в судьбоносные дни Октябрьской революции пребывал в Гельсингфорсе. И вдруг в судьбе двадцативосьмилетнего матроса наступил великий перелом – взлет.
В воспоминаниях, написанных лет через пятнадцать, Дыбенко утверждал, что, прибыв 5 марта на главную базу флота из охваченного сумасшедшим революционным циклоном Петрограда, он привез с собой текст «Приказа № 1 по армии и флоту». Так это или не так – теперь сказать трудно. Содержание приказа, датированного 1 марта, стало известно в Гельсингфорсе уже на следующий день. Главное в нем – предписание избирать в частях, соединениях армии и на кораблях флота Советы солдатских и матросских депутатов. Советам утверждать или отменять приказы командования, отстранять или избирать командиров. Поняли и стали действовать.
В Кронштадте 1 марта толпа матросов расправилась с адмиралом Виреном; в Гельсингфорсе убиты адмиралы Непенин и Небольсин. Нового командующего флотом выбирали, как на новгородском вече, – криками и общим голосованием. Милости черно-красных матросов (цвета анархии и революции) удостоился адмирал Максимов. 5 марта в Мариинском дворце в Гельсингфорсе начал работу Совет матросских депутатов. В этот день Дыбенко примчался из Питера, и его тут же выбрали в Совет. Первые решения – переименование кораблей: «Императора Павла Первого» в «Республику», «Императора Александра Второго» в «Зарю свободы», «Цесаревича» в «Гражданина»…
Семнадцатый год – год стремительного размножения всяких комитетов. В апреле принято решение: сформировать Центральный комитет Балтийского флота, на странном языке аббревиатур того времени – Центробалт. 29 апреля новый орган революционной власти уже испечен. На яхте «Виола» собрались делегированные от кораблей 33 матроса. Разобрались, кто какой партии. Большевиков оказалось шестеро. Один из них – крепкий, черноволосый красавец с браво торчащими усами, силач, говорун и талантливый организатор – Дыбенко. Его тут же избрали председателем Центробалта.
Момент был острый: политический кризис. Впрочем, в 1917 году политические кризисы случались ежемесячно. Тот, апрельский, разразился вокруг насущнейшего вопроса: воевать дальше или мириться? Временное правительство, в котором заправляли франкофилы и англоманы из партии кадетов, помучилось полтора месяца и сказало: воевать. До победного конца. Хранить верность союзническим обязательствам. К трем миллионам уже легших в землю русских мужиков присовокуплять еще тысячи. И для достижения этой цели всем сознательным гражданам подписаться на «Заем свободы», дать правительству денег на ведение войны. В Петрограде тут же поднялась волна антивоенных митингов, стремительно становящихся антиправительственными. Во время митинга на Исаакиевской площади солдаты и матросы угрожающе целились в здание Мариинского дворца (питерского), где тогда заседало Временное правительство. От матросских Советов Балтфлота многое зависело в этой свистопляске. В Гельсингфорс отправились агитаторы. За заем поехали агитировать даже не кадеты (их уже никто не хотел слушать), а робкие социалисты – эсеры и меньшевики. Против – радикальные разрушители, большевики. 28 апреля в зале Александровского театра в Гельсингфорсе схлестнулись те и другие. От большевиков выступала член ЦК партии товарищ Коллонтай. Здесь и произошла первая встреча красного матроса и генеральской дочери, яростной валькирии революции.
Борьбу они проиграли: Совет проголосовал-таки за заем, принял эсеро-меньшевистскую резолюцию. Но встреча эта положила начало самого, пожалуй, знаменитого коммунистического романа. Еще не зная, как переплетутся их имена и судьбы в близком будущем, Коллонтай записала в дневнике: «Заседание в Александровском театре. Выступал представитель Центробалта – Дыбенко, большевик… Дыбенко – это душа Центробалта, крепкий и волевой. Оборонцы его боятся». Для полноты картины – словесный портрет Дыбенко работы Федора Раскольникова, его двойника-соперника в политике и в любви: «В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой курчавой бородой и вьющимися усами». Спустя несколько лет именно Раскольников займет место Дыбенко рядом с Коллонтай. Но не заменит Дыбенко в ее прижизненной и посмертной судьбе.
История их любви обросла легендами. Об их первой встрече сплетены рассказы в духе немого кино или жестокого романса:
Они стояли на корабле у борта,
Она княжна была, а он матрос простой…
Якобы он увидел ее во время митинга на линкоре, произносящую пламенную речь, был вмиг покорен ее красотой и революционной страстностью; она тоже влюбилась в него с первого взгляда. По окончании митинга он на руках отнес ее в шлюпку, а потом от пристани до дверей гостиницы…
Ничего этого не было. Товарищ Коллонтай была неярким оратором. Маленький рост, тихий голос, природная интеллигентность… Матросы ее плохо слушали. Ни на каком митинге, ни на каком линкоре она не выступала; с Дыбенко встретилась не на просоленной палубе морского гиганта, а в прокуренной комнате гельсингфорсского Совета на совещании группы большевиков. Бурного романа тут не могло случиться: на другой день товарищ Коллонтай уехала в Питер, следующая их встреча состоялась через два месяца и тоже была краткой, деловой. На сей раз Дыбенко прибыл в Петроград; в особняке Кшесинской Коллонтай представила его Ленину, отрекомендовав как надежного большевика, перспективного товарища, имеющего влияние на матросские массы.
После июльских событий он и она были арестованы по распоряжению Временного правительства – за подстрекательство к мятежу. Тут-то их отношения приобретают серьезный характер. Режим в тюрьме был свободный, арестанты могли видеться и общаться. Ее, правда, скоро выпустили под залог; он вышел на свободу вместе с Троцким, Зиновьевым и другими большевиками после краха корниловского движения, в начале сентября. Дыбенко и Коллонтай встретились как влюбленные. И снова расстались: он уехал в Гельсингфорс, на съезд моряков Балтфлота, потом участвовал в морских боях у острова Даго (единственный раз в жизни). Более или менее прочно сблизились после Октябрьской революции, когда он перебрался в Петроград и сделался народным комиссаром по военным и морским делам (сокращенно – наркомвоенмор; аббревиатура невнятная, но очень подходящая Дыбенко). В конце года она пишет в дневнике: «Я верю в Павлушу и в его звезду. Он – орел… Люблю в нем сочетание крепкой воли и беспощадности». Совместная жизнь и безудержная влюбленность продолжались недолго. Спустя полтора года в ее дневнике звучат иные мотивы: «Нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова». Характерно это множественное число. «Павлуша» и «орел» превращается в размыто-безликое «они». Кризис любви, за которым следует взаимное охлаждение.
По существу, история взаимоотношений Дыбенко и Коллонтай выглядит вполне заурядно. Познакомились, сошлись. Года два жили вместе, хотя и в постоянных разъездах. Потом начали друг другу изменять (во всяком случае, он ей). Он к тому же стал сильно пить. Еще две-три измены, она не выдержала, ушла. Он пытался застрелиться, но только ранил себя неопасно, выздоровел, женился на другой. Года два они дружески переписывались, но постепенно охладели друг к другу. Последняя встреча – через шесть лет после первой. Взаимное отчуждение. Окончательный разрыв. Таких историй – миллионы. Только две колоритные черты, и обе – в духе «синематографа» того времени. Она – аристократка, а он – чернь. Ей в момент первой встречи 45 лет, ему – 28.
Самое время рассказать об Александре Коллонтай, ибо имя это тоже изрядно подзабыто. Если чем она и запомнилась потомкам, так это проповедью «свободной любви» и пресловутой «теорией стакана воды»: якобы совершить акт любовного соединения все равно что стакан воды выпить. В жизни Коллонтай были романы и увлечения, но, вообще-то, она вела весьма скромную и, при ее темпераменте и привлекательности, можно сказать, целомудренную жизнь.
Родилась в 1872 году в Петербурге в семье офицера (впоследствии генерала) Михаила Домонтовича. Отец – аристократ, черниговский помещик (из тех же мест, что и Дыбенко!), возводивший свой род к псковскому князю святому Довмонту-Тимофею (генеалогия сомнительна). Мать – по первому мужу Мравинская; у Александры Михайловны были единоутробные сестры и брат Александр, а у него сын Евгений. Евгений Александрович Мравинский, великий дирижер, руководитель оркестра Ленинградской филармонии – племянник нашей героини.
Как генеральская дочь, Александра была представлена императрице Марии Федоровне в 1890 году; с этого времени стала посещать придворные балы в Зимнем дворце. Нравилось. Однажды сидела за одним столом с наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, о чем с трепетом писала в письме к подруге. Цесаревичу было 22 года, девице Домонтович – 18; он был красив и обаятелен, она – резва, умна и очаровательна. Кто знает, случись им свидеться еще раз-другой, что выросло бы из их знакомства? Но отец-генерал по какой-то служебной надобности был отправлен в Тифлис; там Александра познакомилась с дальним родственником, бывшим офицером Владимиром Коллонтаем, сосланным в Сибирь за причастность к польскому восстанию, после отбытия ссылки проживавшим на Кавказе. Они полюбили друг друга и, несмотря на разницу в возрасте, поженились. Конечно, против воли Шурочкиных родителей. Вскоре у них родился сын Михаил, но вообще брак оказался неудачным. Люди разных эпох. Александра жаждала самостоятельности, бунтовала против «домашнего закрепощения женщины». В конце 1890-х разошлись. Вскоре она уехала за границу, где встретилась с революционерами, с Лениным, прониклась идеями социал-демократии. Начала писать в эмигрантской прессе – главным образом по женскому вопросу. Заняла видное место в рядах социал-демократов. К 1917 году она уже член ЦК РСДРП(б). В этом качестве прибыла в Петроград весной 1917-го, после низвержения императора Николая II, знакомца ее юности. Любопытно, что брак ее официально был расторгнут определением Святейшего Синода в 1916 году, накануне революции. Так долго тянулись в России бракоразводные процессы.
В этой неподвижной империи теперь буря и хаос. Коллонтай вдохновлена идеей разрушения всего старого и утверждения всего нового. В этом они схожи с Дыбенко: оба чувствуют себя в круговоротах и вихрях обезумевшей России как рыба в воде. Это именно их время. Потому и увлекателен их роман. Не подробности их отношений и даже не их личности (в мирное время непримечательные), а эпоха, исторический фон – вот что превратило их простую любовь в легенду о коммунистических Тристане и Изольде. Октябрь 1917-го. В Смольном – новая власть. Крестьянский сын и бывший матрос становится во главе армии и флота; генеральская дочь возглавляет Народный комиссариат государственного призрения в том же революционном правительстве. В правительстве, которое пришло не править, а разрушать.
Среди того, что надо разрушить, – армия. Наркомвоенмор Дыбенко и главковерх (то бишь главнокомандующий) Крыленко занялись этим со всем революционным энтузиазмом. А война не закончена, мир не подписан. В декабре начались мирные переговоры в Бресте; во главе советской делегации еще один убежденный разрушитель – Троцкий. Переговоры – разговор глухих. Где уж немецким генералам и дипломатам понять логику раздувателей мирового пожара революции! Тупик: немцы теряют терпение. Советам удалось добиться перерыва в переговорах: Учредительное собрание откроется в январе, оно решит, что делать.
В день открытия «Учредилки» матрос-нарком Дыбенко митингует с «братишками»; он и приказал стрелять в демонстрацию сторонников «всенародно избранного» на углу Литейного и Захарьевской (если, конечно, черно-красной толпе вооруженных матросов-анархистов кто-то что-то мог приказывать). Участь собрания решена. Ультимативное требование к депутатам – разойтись – огласил анархист Анатолий Железняков. Но в своих мемуарах Дыбенко с гордостью утверждает, что приказ о разгоне «всенародного форума» Железнякову отдал он. И с неменьшей гордостью добавляет: против воли Ленина. Последнее показательно: не глава правительства, не лидер партии большевиков распоряжался в стране, в столице, в парламенте, а толпа матросов во главе с «братком» Дыбенко.
А тем временем армия стремительно таяла, превращаясь в нечто жуткое и неуправляемое. Генерал Михаил Бонч-Бруевич, брат секретаря Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, назначенный по причине такого родства начальником штаба рушившейся армии, доносил Ленину 4 января 1918 года из Могилева: «Многие участки фронта совершенно оставлены частями и никем не охраняются… Части не желают выдвигаться вперед… Корпусные и дивизионные склады не охраняются. Имущество гибнет… У громадного большинства солдат одно желание – уйти в тыл… Артиллерия к передвижению не способна. Всюду падеж лошадей… 〈Колючая〉 проволока снимается для облегчения братания и торговли… Массовое дезертирство, недовольство, эксцессы…» 8 января: «Общее состояние войск таково, что ни на какое сопротивление в случае наступления противника рассчитывать нельзя». Вопли генерала удачно дополняются дневниковой записью четырнадцатилетнего Жени Мравинского 16 января: «Ужас что творится!.. Солдаты на фронте продают австрийцам за 200 рублей орудия и за бутылку рома пулемет!»
Через полтора месяца Бонч-Бруевича отозвали. О поездке из Могилева в Петроград он вспоминал впоследствии: «До сих пор для меня остается загадкой, как мы… проскочили в столицу! Наш поезд шел… пересекая весь тыл действующей армии, по которому лавиной катились бросившие фронт и пробиравшиеся домой солдаты. Сметая на своем пути все, что могло ей мешать, лавина эта, наперерез нам, двигалась по путям, ведущим с фронта во внутренние губернии России».
При таковых обстоятельствах возобновленные было мирные переговоры оборвались. На немецкий ультиматум Троцкий ответил: «Мир не подписываем, войну не ведем, армию демобилизуем». 18 февраля германские войска двинулись вперед. Сопротивления не было.
Немцы заняли Псков. В Петрограде создан Комитет обороны. Появились сведения о движении немцев на Ревель и Нарву, о появлении их передовых частей чуть ли не под Гатчиной. 22 февраля в газетах напечатано отчаянное воззвание Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности!». В тот же день Ленин, поручая Бонч-Бруевичу разработать план обороны, сказал: «Войск у нас нет. Никаких». Оставалось одно: быстро сколачивать вооруженные отряды из рабочих и по мере формирования посылать их на наиболее угрожаемое направление – под Нарву. Из них в два дня был сляпан Северный фронт; командовать им отправили бывшего генерала Парского.
Дыбенко мчится в Гельсингфорс – собирать «братишек» на войну. На главной базе разваливающегося флота уже вовсю хозяйничали анархисты, взявшие под контроль и Центробалт. Из анархической полууголовной матросской массы Дыбенко собрал отряд в полторы тысячи человек. С ним прибыл на так называемый фронт. «Достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая „братва“ будет выполнять приказы „царского генерала“ Парского», – вспоминал Бонч-Бруевич.
Генералы пытались избавиться от отряда Дыбенко; не тут-то было: наркомвоенмор добился отправки на передовую да еще и полной независимости от командующего фронтом. По пути, где-то западнее станции Ямбург (ныне Кингисепп), обнаружили на путях несколько цистерн спирта. Тут вспомнили: у «братишки»-командира, у Павлушки Дыбенко, завтра день рождения. Грех не отметить. Цистерны как раз хватило на отряд. Поутру двинулись вперед и наткнулись на арьергард немцев, отступавших к Нарве. Пошли в атаку вдоль железнодорожного полотна, по глубокому снегу, крича и беспорядочно стреляя. Тут издали ударила немецкая пушка. Два или три снаряда легли поблизости от нестройной цепи. Похмельные матросы остановились. Грохнуло еще раз. Матросы беспорядочно побежали назад.
Немцы взяли Нарву, подошли к Ямбургу. Разрозненные остатки отряда Дыбенко бежали аж до самой Гатчины. Пока Парский рвал на себе волосы и отчаянно пытался заткнуть образовавшуюся во фронте дыру, Ленин уже телеграфировал в Берлин о согласии на продиктованные Германией условия. 3 марта, в день подписания невозможного и унизительного Брестского мирного договора, Дыбенко телеграфировал в Смольный из Волосова, куда откатились остатки Красной армии и где находился штаб фронта: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому». Что означало это старорежимное, отмененное советской властью титулование – издевку или оговорку с перепугу?
После заключения мира вместе с Совнаркомом из суматошного Петрограда в относительно спокойную Москву уехали и Дыбенко с Коллонтай. Дни их работы в правительстве были сочтены. Он и она сложили с себя полномочия наркомов на IV съезде Советов, вроде бы в знак протеста против заключения мира. На следующий день Дыбенко был арестован по личному распоряжению Дзержинского. В газетах чуть ли не в один день появились два сообщения. Первое – об отдаче Дыбенко под суд революционного трибунала за действия под Нарвой; второе – о том, что товарищи Павел Дыбенко и Александра Коллонтай сочетались первым в республике гражданским советским браком. Через несколько дней Дыбенко освободили из-под ареста по ходатайству и за поручительством его гражданской супруги. Попробовали бы не освободить! Примчавшиеся из Питера в Москву толпы матросов чуть не разнесли дом, в котором помещалась ЧК. Бросив свою поручительницу, Дыбенко немедленно уехал из Москвы и приступил к активному революционному буйству в рядах анархистов и левых эсеров в разных уголках необъятной России. Ленин шутил: мол, надо приговорить Дыбенко и Коллонтай к нескольким годам взаимной верности, это будет для них худшим наказанием.
На суд трибунала он все-таки приехал. Обвинение выглядело внушительно: самоуправство, самочинные расстрелы в Ямбурге и Нарве, дезорганизация обороны, отстранение Советов от власти, организация попоек в войсках, непринятие мер к обороне Нарвы, преступная небрежность в организации командования, бегство от войск… Все это было сущей правдой. И по всем пунктам грозный трибунал объявил оправдательный приговор. Матросы вынесли Дыбенко из зала на руках. Революционная одиссея его и Коллонтай продолжилась. Это уже тема других рассказов.
В 1921 году они расстались. В 1923-м виделись в последний раз: комкор Дыбенко с разрешения ЦК и Совнаркома приехал в Норвегию, где Коллонтай работала полпредом СССР. Радости это свидание, судя по письмам, не доставило ни ему, ни ей. В 1938 году замнаркома лесной промышленности Дыбенко был арестован (24 февраля, на следующий день после праздника) и расстрелян как германский и американский шпион. Пенсионер союзного значения Коллонтай умерла в 1952 году в Москве.