Как показала революционная смута, револьвер и бомба идут женским ручкам больше, нежели публицистическое перо или административная печать. Вера Засулич, Софья Перовская, Вера Фигнер, Геся Гельфман, Екатерина Брешко-Брешковская, Анастасия Биценко, Дора Бриллиант, Фанни Каплан… Среди героинь ультрареволюции первое место занимает Мария Спиридонова. Сейчас это имя подзабыто, а ведь было время, когда она оспаривала у Ленина роль вождя рабоче-крестьянской Совдепии. Лидер левых эсеров, председатель II Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, кандидат в председатели Всероссийского Учредительного собрания, организатор убийства германского посла Мирбаха и попытки переворота в июле 1918-го… Всё мужские роли. Стройная, строгая, правильные черты лица, энергично сжатые губы, в глазах горит революционное пламя. Если посмотреть на фотографию – то ли монахиня, то ли доктор каких-то суровых наук.
25 мая 1917-го. В охваченной революционным смятением Москве открывается III – и первый легальный – съезд партии социалистов-революционеров. На трибуне – ветеран партии, народник с сорокалетним стажем Н. С. Русанов. Он возглашает: «Товарищи! В наших рядах находятся светлые героические личности». И дальше перечисление: с полдюжины имен революционерок, осужденных проклятым царским режимом и теперь, после его падения, вернувшихся в столицу из каторжных нор. Номер один в перечне – Мария Александровна Спиридонова. В зале крики: «Да здравствует! В президиум!» Русанов взывает: «В президиум!» Мария поднимается на сцену. Ей устраивают овацию. Матросы Балтийского и Черноморского флотов тут же избирают ее в ЦК. Откуда такая слава у тридцатидвухлетней политкаторжанки?
Начало и завязка всего – январь 1906 года, первая революция. Террор гуляет по стране. Среди сотен терактов был один: убийство некоего Г. Н. Луженовского на станции Борисоглебск Тамбовской губернии. Луженовский, в сущности, мелкая сошка, бывший присяжный поверенный и либерал, переметнувшийся в «стан реакции», организатор карательных экспедиций для подавления крестьянских беспорядков. На его убийство, одно из сотен политических убийств тех лет, никто бы не обратил особого внимания, если бы не личность убийцы: девушка двадцати одного года, почти гимназистка. Собственно, на дело она пошла, переодевшись в гимназическую форму (давно ли ее носила?). О готовящемся покушении охранники знали, но как было заподозрить юную миловидную гимназистку, севшую на предыдущей станции в поезд, коим ехал Луженовский? И вот он выходит на перрон, встречают, толпа… Вдруг – выстрелы. Цитируем источник: «Так как я была очень спокойна, то я не боялась не попасть, хотя пришлось метиться (так в оригинале. – А. И.-Г.) через плечо казака. После первого выстрела Луженовский присел, схватился за живот и начал метаться по направлению от меня по платформе… Всего… нанесено 5 ран: две в живот, две в грудь и одна в руку». Так сама преступница описывала содеянное в письме, отправленном из тюрьмы на волю. Стоит обратить внимание на это: «Я была очень спокойна». Каракозов стрелял в Александра II с десяти шагов – промахнулся. Соловьев в того же государя разрядил шестизарядный револьвер с пяти шагов – не попал ни разу. Молоденькая Маруся Спиридонова стреляла из толпы и не с очень близкого расстояния – но как метко! Рука тверда, и воля железная. Не в пример мужчинам.
Террористку тут же схватили. Дальше – не все ясно. Несколько дней, пока длилось полицейское дознание, арестованная находилась в руках полицейских и казачьих офицеров из охраны смертельно раненного Луженовского, и те, похоже, изрядно выместили на ней свою ненависть к революции. Уже весной появилась брошюра «Дело М. А. Спиридоновой» (издание партии эсеров, автор некий С. П. М-ин), в которой происходившее было описано такими жгуче-мрачными красками, что в груди каждого нормального гражданина просто не могла не подняться волна ненависти к карателям. «Представьте себе существо чистое, девственное, цвет одухотворенной красоты… Представьте эту юную беззащитную девушку в косматых лапах скотски отвратительных, скотски злобных и скотски сладострастных орангутангов (так в оригинале. – А. И.-Г.)». Далее на сорока страницах описываются избиения, пытки, издевательства, которым полицейские насильники, пьяницы и садисты подвергали это самое «существо».
Трудно сказать, что из написанного в брошюре правда. Брошюра разлетелась по стране; имя Спиридоновой вмиг стало знаменем благородной борьбы героев революции против свинцовых мерзостей царизма. «Реакционные» газеты («Новое время», «Санкт-Петербургские ведомости») кощунственно предполагали, что описания актов насилия и пыток суть вымысел революционеров или следствие эротического бреда экзальтированной фанатички; им никто не верил. Несомненно то, что когда началось судебное следствие и было проведено медицинское освидетельствование арестованной, то на теле ее были обнаружены следы серьезных и множественных травм. Возможно, правда, что они были получены еще при задержании (казаки тогда изрядно отвалтузили «гимназистку»). Освидетельствование носило поверхностный характер, потому что арестантка категорически отказывалась раздеваться перед врачами. Несомненно и другое: до самой смерти Спиридонова сохранила в душе острые впечатления первых тюремных дней. Даже в камере НКВД она бешено сопротивлялась попыткам проведения личного досмотра, объясняя это в одном из последних тюремных писем 1937 года: «После некоторых трудных происшествий со мной в царском застенке в начале 1906 г. у меня остался пунктик непримиримого отношения к личному обыску». Кстати, еще остались глуховатость и подслеповатость на один глаз (вынуждена была носить пенсне). Да, видимо, били сильно.
На следствии террористка назвала свое имя и звание: Мария Спиридонова, 1884 года рождения, из дворян Тамбовской губернии, дочь мелкого банковского служащего. Убийство совершила из идейных соображений: приговорила Луженовского к смерти за расправы над бунтующими крестьянами и привела приговор в исполнение. Больше не сказала ничего, как следователи ни бились. Молчала мертво.
Суд (военный) состоялся в марте. Безымянный очевидец описывает ее, ведомую на суд: «Она была бледна, только щеки неестественно горели красными пятнами, да темные круги под глазами придавали ей что-то воодушевленное, загадочное». Приговорили к смерти через повешение, но тут же ходатайствовали о смягчении приговора. В итоге – бессрочная каторга. После краткого свидания с матерью Маруся покатила в «столыпинском» вагоне в Сибирь. Место отбывания наказания – Нерчинский уезд, Акатуйская каторжная тюрьма для политических.
Одиннадцать лет несвободы. И вот – февраль 1917-го, распахиваются двери всех и всяческих тюрем. Уже в марте Спиридонова – лидер эсеровской организации в Чите. В мае – приезд в Москву и триумф на партсъезде. И тут же – конфликт с руководством партии.
Мария примыкает к наиболее радикальной фракции эсеров, к тем, кому мало революции, кому нужен мировой пожар, не меньше. Примыкает – и сразу становится лидером, харизматическим вождем. У фракции даже и названия не было, такие в ней все были радикальные. Спиридонова – радикальнее всех. Из политически вменяемой, еще пока осторожничающей Москвы она мчится в сжигаемый революционными страстями Петроград. Здесь выступает на митингах; ее, худенькую, глухую, подслеповатую, затаив дыхание слушают разнузданные солдаты и буйные кронштадтские матросы. Именно благодаря ее зажигательной харизме влияние левоэсеровской фракции в Петрограде стремительно растет. Ее товарищ Б. Д. Камков утверждал (и справедливо), что уже в сентябре 1917-го из 45 тысяч питерских эсеров 40 тысяч поддерживали левую фракцию. Особенно матросы: Балтфлот влюбился в свою пророчицу, как французские воины в Жанну д’Арк. Нерешительность и соглашательство эсеровских «стариков», возглавляемых Черновым, выводят ее (и их) из себя. Какое может быть ожидание Учредительного собрания, какая коалиция с буржуазией! Немедленный мир без аннексий и контрибуций! Немедленная передача помещичьих земель крестьянским комитетам! Никакой поддержки Временному правительству, в котором правые эсеры мирно уживаются с интеллигентными кадетами! Позиции Спиридоновой и ведомых ею левых эсеров по важнейшим вопросам стремительно смыкаются с нетерпеливыми лозунгами большевиков. В сентябре, на Демократическом совещании, со сцены Александринского театра она кричит в зал: «Долой коалицию! Да здравствует власть народа и революция!» Уговорила.
Октябрьский переворот – момент определения позиций. Возмущенные захватом Зимнего, правые эсеры уходят со съезда Советов. Более того, начинают активную вооруженную борьбу против большевиков. Левые эсеры окончательно ссорятся с правыми и остаются в Смольном. Товарищи Спиридоновой – П. Е. Лазимир, В. А. Алгасов и другие – входят в состав Военно-революционного комитета (ВРК), органа руководства захватом власти. В составе Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), избранного II съездом Советов рабочих и солдатских депутатов, 40 % левых эсеров, в том числе и Спиридонова. «Как нам ни чужды их (большевиков. – А. И.-Г.) грубые шаги, но мы с ними в тесном контакте, потому что за ними идет масса, выведенная из состояния застоя» – это она говорит уже на I съезде партии левых эсеров (организовались-таки!) в ноябре 1917-го.
Когда левые эсеры вошли в состав советского правительства, Спиридонова не заняла никакого министерского кресла – не по ней работа. Она снова выступает с огненными речами – теперь на II съезде Советов крестьянских депутатов. Успешно: ее, никогда близко не знавшую крестьянской доли, избирают председателем съезда и ЦИК; под ее же влиянием крестьянские депутаты решают объединиться с Советами рабочих и солдат. Авторитет Марии Александровны растет так стремительно, что накануне открытия Учредительного собрания ВЦИК именно ее намечает в председатели сего высшего органа народовластия.
Но – не судьба. «Учредилка» была обречена. На ее первое и последнее заседание собралось чуть больше 400 человек – 60 % состава, из них большинство – правые эсеры. Город распался на два лагеря – сторонников и противников Учредительного собрания, между ними происходили столкновения. Найти общий язык вчерашние товарищи по подпольной борьбе уже не могли. Правые эсеры в зале Таврического дворца отказались даже слушать левых и большевиков. Спиридонова ушла из зала вместе с большевиками. На следующий день охвостье «Учредилки» – две сотни депутатов, оставшихся в зале, – были разогнаны матросами. 10 января на III съезде Советов Спиридонова еще сидит рядом с Лениным, но ее революционная карьера идет на спад.
Брестский мир – перелом в отношениях. Поначалу Спиридонова поддерживает большевиков, но в своей собственной партии оказывается непонятой. Левые эсеры, как и левые коммунисты-бухаринцы, не приемлют никаких миров с буржуазией. Два месяца – пауза, переоценка ценностей. Маруся не может жить тихо, играть вторые роли или оставаться в лояльной оппозиции. Ей нужен взрыв, звездный час и костер. Рука тоскует по револьверу. Брестский мир ужасен, а что самое главное – его следствием становится продовольственная диктатура: русский хлеб отнимают у крестьян и везут в Германию, кормить империалистов и буржуазию. Этого терпеть нельзя. Спиридонова снова воссоединяется со своей партией для решительного и последнего боя с предателями мировой революции – большевиками.
Что и говорить, тридцать три года – роковой возраст для народных вождей и пророков.
«Партия большевиков во многом запуталась, заколебалась… ее тактика становится все более соглашательской тактикой, она начинает изменять тем лозунгам социальной революции, которые она так гордо, смело и четко определила в начале Октябрьской революции… И только наша партия выдерживает весь калильный жар социальной революции, только она выдерживает весь мировой империализм, нападающий на нас со всех концов». «Наша партия должна взять на себя, товарищи, все бремя восстания, на которое мы будем звать массы, будем поджигать, подстрекать и организовывать». Такие слова бросала Мария Спиридонова в раскаленную атмосферу зала заседаний III съезда ПЛСР, проходившего в последних числах июня 1918 года в Москве. Готовилась к броску.
4 июля открылся V Всероссийский съезд Советов. В зале и на сцене Большого театра – большевики и левые эсеры. 6 июля два левых эсера, чекисты Блюмкин и Андреев, подъехали на автомобиле к воротам германского посольского особняка и, предъявив какую-то бумагу за подписью Дзержинского, вошли внутрь. Предлог посещения – судьба обвиняемого в шпионаже военнопленного Мирбаха, дальнего родственника германского посла. О последующем – показания случайного свидетеля: «Вдруг, в 2 часа 40 минут раздался сильный взрыв, выбивший окна в первом этаже… Минуты через три выскочил из окна человек, затем – через железный забор на панель и в автомобиль. Вслед за ним другой, в черном пиджаке, с длинными распущенными волосами, также из окна через забор на панель и прямо-таки кубарем ввалился в автомобиль № 27–60, который сейчас же поехал по Пречистенке». Посол Мирбах был убит (Блюмкин застрелил его прежде, чем бросить бомбу); сотрудники посольства, холеные германцы, попрятались под столы – так остались живы. «Длинноволосый» и его товарищ примчались в Трехсвятительский переулок. Там, в расположении контролируемого левыми эсерами отряда особого назначения ВЧК, находился штаб новой революции. Того восстания, о котором говорила Спиридонова.
События развивались стремительно. Бойцы отряда Попова (того, который в Трехсвятительском) захватили телеграф; разосланы были депеши: большевики низложены, власть в руках левых эсеров! Арестовали большевика Лациса и еще нескольких. Со стороны Кремля по Трехсвятительскому били пушки. В то же самое время Спиридонова примчалась в Большой театр, где в замешательстве роились делегаты съезда. Она уже на трибуне. «Я сейчас выступаю перед вами как яростная противница партии большевиков… – кричит в зал, и далее: – Теперь, как при царизме, в моей руке будут тот же револьвер, та же бомба». Но сил не хватало. Большевики ушли из Большого театра, и никто их не задержал. К вечеру левых эсеров загнали на галерку; там они остались ночевать. Здание было оцеплено большевистскими частями. Дзержинский поехал в Трехсвятительский, уговаривать Попова освободить пленных большевиков и выдать убийц посла (те, впрочем, уже успели скрыться). Узнав об аресте Спиридоновой, Попов забегал, размахивая маузером: «За Марусю я пол-Кремля снесу, пол-Лубянки, полтеатра!» – слова эти потом повторяли свидетели на суде. Но было поздно. Около 200 левоэсеровских бойцов было расстреляно; все остальные, кто не успел бежать, сдались.
Уже на следующий день были выпущены все те арестованные, кто согласился осудить попытку переворота и убийство Мирбаха. Спиридоновой среди них, естественно, не было. До суда ее содержали под арестом в Кремлевском дворце. Судили в ноябре. О своем поведении на суде впоследствии писала: «Я держалась столь дерзко и вызывающе, что зал (коммунисты) гудел от негодования, аж разорвал бы». Приговор интересный: за организацию теракта и попытку государственного переворота – один год тюрьмы. На следующий день ВЦИК объявил об амнистии; Марию Александровну освободили из-под стражи. Она ушла – чтобы продолжать борьбу. Искать свой костер.
Костра не получилось. Получился медленный, тусклый, чадный огонь. В феврале 1919 года – снова арест, приговор ревтрибунала: за антисоветскую деятельность, ввиду болезненно-истерического состояния, изолировать от политической и общественной жизни сроком на год. На самом деле изолировали навсегда. С тех пор – аресты, содержание в психбольнице, в тюрьме, в лагерях, в ссылке… Последний арест – в 1937 году, мучительное следствие, и, наконец, сентябрь 1941 года – расстрел. В грохоте великой и страшной войны никто не мог услышать хлопок: выстрел в затылок пятидесятисемилетней больной Жанны д’Арк.
Любопытна, однако, судьба тюремщиков Марии Спиридоновой. Оба офицера, мучившие и избивавшие ее в тамбовской тюрьме, были убиты в том же 1906 году, пали жертвой революции. Следователи НКВД, которые вели ее дело в 1937 году, – расстреляны раньше своей подследственной. Лишь один из них, некто Карпович (однофамилец известного эсера-террориста, тоже отбывавшего срок в Нерчинской каторге), был изгнан из органов НКВД «за непринятие своевременных мер по оздоровлению аппарата НКВД и его очищению от чуждых элементов, за организацию и участие в групповых пьянках»; после чего работал заместителем директора Эрмитажа (!), потом был осужден, отбыл срок, вернулся, служил хозяйственником в ленинградской гостинице «Европейская» и закончил карьеру в должности замдиректора гостиницы «Метрополь» в Москве.