Летом 1918 года по всей «Эрэсэфэсэрии» проходил зловещий процесс: организовывалось и строилось в ряды воинство еще не объявленного, но неумолимо надвигающегося «красного террора». Начиная со всероссийской конференции, проходившей в июне в Москве, стремительно росли и ширились структуры Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Именно с того трагического лета коротенькая аббревиатура «ЧК» навеки приобрела звучание устрашающее, как клацанье винтовочного затвора. Но не только фанатики, кровопийцы и палачи шли служить в органы ВЧК. Незаурядные личности, яркие таланты, интеллектуалы, бесстрашные авантюристы и даже приверженцы тайных мистических учений находили себе место и адекватное применение в этой странной и пестрой, еще далеко не устоявшейся системе. Необыкновенными людьми, бесспорно, были первые руководители Петроградской ЧК. На брегах Невы ЧК возникла, здесь же впервые явила миру свои чудеса.
Под влиянием советских фильмов и книг в нашем сознании сложился образ чекиста времен Гражданской войны. Черная кожаная куртка или френч, портупея, маузер на боку, галифе, заправленные в сверкающие сапоги, фуражка со звездой. Суровое лицо. Холодные глаза. Чистые руки. Горячее сердце. Постсоветское время добавило к этому образу иные черты: злобная физиономия, повадки маньяка, звериная жестокость и говор с акцентом – прибалтийским, польским или еврейским. Соответствует ли этот образ истине? И да и нет. В элегантных кожанках и френчах сотрудники ЧК предпочитали позировать перед тогдашними громоздкими медлительными фотокамерами. Жизнь была куда парадоксальнее и разнообразнее.
Наверное, самой распространенной одеждой чекиста был обыденный пиджак, под ним сорочка или косоворотка. Солдатская гимнастерка могла сочетаться со штатскими брюками, заправленными в сапоги или носимыми навыпуск. Да и сапоги, главная ценность тех лет, могли сдавать позиции латаным солдатским ботинкам с обмотками или какой-нибудь фантастической обуви, снятой с убитой буржуазии. Форма вообще была понятием абстрактным в те лихие времена. Классовый, национальный и даже партийный состав ЧК был столь же пестр и разнообразен, как и одежда. Даже к исходу Гражданской войны лишь 54–55 % чекистов были членами партии большевиков; многие пришли из рядов левых эсеров или раскаявшихся анархистов; вслед за ними тянулся шлейф вовсе сомнительных личностей маргинального типа. К примеру, в 1921 году в псковской Губчека служил некто Леонид Пантелкин; потом его выгнали за грабежи, осуществляемые под видом обысков; а еще потом он прославился на всю Советскую республику как знаменитый бандит Ленька Пантелеев. Случались коллизии и вовсе фантастические. Мой дальний родственник Николай Иконников, до революции уездный предводитель дворянства, в 1918–1919 годах – комиссар Наркомпрода, был по совместительству комиссаром курской Губчека и в этом качестве разыскивал врагов народа, чтобы поставить их к стенке; а в это же самое время комиссары саратовской Губчека разыскивали его как врага народа из «бывших», с явным намерением поставить к стенке. Впрочем, об удивительных приключениях этого человека – отдельный рассказ.
Так что собирательный портрет чекиста времен Гражданской войны нарисовать затруднительно. Но вот, говоря словами Маяковского, «утихомирились бури революционных лон, подернулась тиной советская мешанина». В успокаивающейся стране снова появилась статистика. Воспользуемся некоторыми ее сведениями.
По данным на 1 мая 1924 года, в центральном аппарате ОГПУ (в 1922 году ВЧК была преобразована в Объединенное главное политическое управление – ОГПУ) числилось 2402 сотрудника[2]. Более всего среди них было выходцев из крестьян (почти 60 %), но рабоче-крестьянское происхождение вовсе не являлось обязательным при вступлении на стезю борьбы с контрреволюцией. Лишь 15 % числились «из рабочих», зато 20 % – «из мещан». При этом почти 5 % имели весьма скверное по тем временам происхождение из привилегированных сословий: дворянства, духовенства, почетного гражданства – в общем, из недорезанных буржуев. Это – ни много ни мало – 111 человек. Из них 41 – дворянских кровей. Что касается профессий, коими чекисты зарабатывали на жизнь до поступления в органы, то на первом месте непролетарские виды занятий: 37 % были служащими, 21 % пахали землю и лишь 31 % вкалывали на производстве. Весьма любопытно также, что 52 человека (2,2 %) служили до революции офицерами, а 17 человек (0,7 %) перешли в чекисты из… школьных учителей.
Правда, с образованием в целом у сотрудников центрального аппарата ВЧК – ОГПУ было плоховато. 61 % из них могли похвастаться только начальным, трех-, четырехклассным образованием. Полное среднее успели получить 27 %, а высшим щеголяли всего-навсего 2,5 %. Каждый четырнадцатый чекист едва умел писать и читать, то есть числился малограмотным. Попадались даже и вовсе неграмотные экземпляры – среди рядового состава, разумеется.
Вопреки распространенному мнению более двух третей сотрудников по анкете числились русскими (правда, надо иметь в виду, что в то время русскими, как правило, записывали себя украинцы и белорусы); второе и третье места делили латыши (среди них – Петерс, Берзин, Лацис…) и евреи (Трилиссер, Блюмкин, Ягода…) – тех и других по 8,5 %; изрядно уступали им поляки, имевшие, правда, в своих рядах таких колоссов, как Дзержинский и Менжинский. Среди остальных – кого только не было! Даже два шведа, один итальянец и один англичанин.
В общем, если попытаться представить себе типичного «среднеуровневого» чекиста начала 1920-х годов, то окажется, что это русский парень из деревни, обучившийся грамоте в церковно-приходской школе, послуживший писарем в какой-нибудь мелкой дореволюционной канцелярии, призванный в Германскую войну на фронт, оттуда пришедший в революцию и на исходе Гражданской войны вступивший в партию большевиков. Но конечно, этот портрет столь же достоверен, как средняя температура по больнице.
Петроградская ЧК была образована в дни похожего на бегство отъезда советского правительства из Петрограда в Москву – 10–13 марта 1918 года. Литерный поезд увозил в древнюю столицу немногочисленный еще тогда штат Всероссийской Чрезвычайки во главе с Феликсом Дзержинским. Руководство оставшимися на берегах Невы чекистами было поручено наскоро составленной коллегии под председательством Моисея Урицкого.
Петроград, хотя и утратил статус общероссийской столицы, оставался эдаким вольным коммунистическим городом: сначала под титлом Петроградской трудовой коммуны, потом – столицы Союза коммун Северной области (СКСО). Петроградская ЧК тоже сохраняла известную самостоятельность, находясь в двойном подчинении – ВЧК и Совета комиссаров СКСО. За три года Гражданской войны – до подавления Кронштадтского мятежа и перехода к нэпу – сменилось девять председателей ПетроЧК. В среднем по четыре месяца на председателя. Вот список главных питерских борцов с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Урицкий Моисей Соломонович – с марта по 30 августа 1918 года; Бокий Глеб Иванович – с 30 августа до начала ноября; Яковлева Варвара Николаевна – ноябрь – декабрь того же года; Антипов Николай Кириллович – несколько дней в январе 1919 года; Скороходов Александр Касторович – январь – март; Лобов Семен Семенович – март – май; Медведь Филипп Демьянович – май – август 1919 года; Бакаев Иван Петрович – август 1919 – август 1920 года (долгожитель!); наконец, Комаров Николай Павлович – с августа 1920-го по апрель 1921-го. Его работе в должности председателя ПетроЧК положил конец Кронштадтский мятеж: проморгал такую контрреволюцию, и где! В самом сердце Северной коммуны!
Бесспорно, самым непохожим на обобщенные портреты чекистов был первый ее председатель Моисей Урицкий. Купеческий сынок из захолустных Черкасс, с детства старательно изучавший Талмуд, а в юные годы увлекшийся свободолюбивой русской литературой и через нее пришедший в революционное подполье, в 1918 году он уже был далеко не мальчик – 45 лет. Напомню: Ленина, который был старше Урицкого на три года, в партии называли Старик. Средний возраст большевиков тогда едва превышал магические 33 года, а левые эсеры и до тридцати недотягивали. Долгий путь подпольщика не привел Урицкого к славе. В агентурной записке охранного отделения о нем отзывались пренебрежительно: «Не производит впечатления серьезного человека, хотя и считается очень дельным партийным работником». «Дельный работник» не был в среде социал-демократов самостоятельной фигурой. Несколько лет работал личным секретарем Плеханова, в 1903 году вслед за своим патроном примкнул к меньшевикам; позднее следовал в кильватере Троцкого и летом 1917 года вместе с другими троцкистами присоединился к партии большевиков.
Политическая невнятность дополнялась совсем не чекистскими повадками и внешностью. Сутулый, кособокий, прячущий близорукие глазки за стеклами круглых очков или пенсне, он был чуть туговат на ухо да к тому же косноязычен – шепелявил и заикался. Речи произносил глухим, невнятным голосом, запинаясь, с неистребимым местечковым акцентом. На фоне трибунов революции – демонического Троцкого, пламенного Володарского, обаятельного Дыбенко, убедительного Ленина – терялся полностью. Соратники по партии считали его человеком мягким, нерешительным, колеблющимся. Это не помешало Совнаркому и ЦК РСДРП(б) в декабре 1917 года ввести его в состав Чрезвычайного военного штаба, созданного для организации охраны порядка в Петрограде, и назначить комендантом Таврического дворца. Видимо, сказывалась поддержка стремительно набиравшего силу Троцкого. Этим же следует объяснить неожиданное назначение на пост председателя ПетроЧК в марте 1918 года, а в апреле – еще и на пост комиссара по внутренним делам СКСО. Умчавшемуся в Москву Троцкому нужны были свои люди в Петрограде.
На новом посту Урицкий ничем особенным себя не проявил. Гражданская война разгоралась по окраинам России, но в Петрограде было относительно спокойно. Громилы да фальшивомонетчики куда больше досаждали Северной коммуне, нежели прямые контрреволюционеры и политические заговорщики. Сама ЧК была слаба, ее штаты немногочисленны, а методы только начинали складываться. Ситуация стала меняться летом, после убийства Володарского и особенно – после левоэсеровского мятежа, который привел между прочим к опасному расколу в чекистских рядах, в коих было немало левых эсеров. В Кремле и в Смольном стали поговаривать о том, что товарищ Урицкий не справляется с обязанностями, что он слишком управляем и слаб, что его надо заменить кем-нибудь железным… 21 августа 1918 года «Петроградская правда» опубликовала первый расстрельный список; заработал механизм чекистского террора. На 9-й день после этого Урицкий был застрелен на пороге приемной ПетроЧК.
Убийство это породило много версий, и политических, и романтических (теракт? личная месть? аппаратная интрига? провокация?); подоплека его не вполне ясна – как и совершённого в тот же день покушения Фанни Каплан на Ленина. Несомненно одно: смерть принесла Моисею Соломоновичу долгую славу. Дворцовая площадь вскоре была переименована в площадь Урицкого, поселок Лигово – в Урицк, и вся бывшая Советская страна до сих пор помнит эмблему табачной фабрики имени Урицкого на всенародно любимом ленинградском «Беломоре». Не приходится сомневаться: если бы не пуля Каннегисера, быть бы ему лет через 15–20 расстрелянным вместе с другими-прочими троцкистами и уклонистами, а имени его – вычеркнутым из истории на полстолетия…
События 30 августа открыли путь массовому террору, главным орудием которого стали органы ЧК. На этом кровавом переломе вождем петроградских чекистов стал Глеб Бокий, персонаж ярчайший среди руководителей советского репрессивного аппарата.
В книге Ф. И. Шаляпина «Маска и душа» есть такой пассаж. Как-то в голодном и безумном 1918 году после концерта первому басу России принесли роскошный букет цветов и большую корзину дорогих коллекционных вин. Явление невероятное, как сказки Шахерезады. «А вслед за этим за кулисы пришел человек, сделавший такой удивительный подарок, – скромный, тихий и обаятельный, он вел за руку маленькую девочку… Это был председатель Петроградской ЧК – Глеб Иванович Бокий…» Если учесть, что дело происходило в разгар «красного террора», когда по всему городу шли повальные аресты заложников, а в газетах регулярно за подписью Бокия печатались списки расстрелянных, то особенно интересной выглядит характеристика, которую дает великий певец главному чекисту Северной коммуны: «И хотя о нем ходили и ходят легенды как о кровавом садисте, – я утверждаю, что это – ложь, что Глеб Бокий один из самых милых и обаятельных людей, которых я встречал…»
Сюжет дополняет, со слов Бокия, его зять, известный мемуарист Лев Разгон: «По Питеру шаталась группка матросов в поисках, чего бы выпить… Ну, кому-то из них пришла в голову трезвая мысль, что у Шаляпина обязательно должна быть выпивка. Адрес Шаляпина был известен, они завалились на квартиру Шаляпина, заявили, что они агенты ЧК и ищут оружие, обшарили квартиру, нашли, конечно, немалое количество нужных им бутылочек, забрали и с торжеством ушли». Что правда, то правда: грабеж под видом обысков и реквизиций был делом обычным в те времена, а на «шалости» морячков революционная власть смотрела сквозь пальцы. Но тут жалобы певца достигли ушей самого председателя ПетроЧК. «Шаляпин поднял по этому поводу страшный крик, – продолжает Бокий свой рассказ зятю. – И я, для успокоения Федора Ивановича, приказал собрать для него корзину вина из дворцовых запасов и отослать ему за кулисы. И для проверки этого зашел к нему. Ну, и познакомиться захотелось – очень я люблю этого артиста».
Друг Шаляпина был по внешности и характеру полной противоположностью Урицкого. Неподкупный аскет, ходивший круглый год в одном поношенном пальтишке, и в то же время утонченный сибарит, знаток вин, ценитель сигар. Дьявольски красивый – продолговатое лицо, высокий нос с едва заметной горбинкой, иронический тонкий рот, пристально глядящие и как будто разноцветные глаза (не с него ли впоследствии Булгаков писал образ Воланда?). Лик умницы и аристократа. В самом деле, Бокий происходил из старой украинской дворянской семьи, связанной родовыми преданиями чуть ли не с князем Курбским. Его отец, известный химик, дослужился до действительного статского советника (генеральский чин). Глеб Бокий родился в Тифлисе в 1879 году (ровесник и почти земляк Сталина), учиться приехал в Петербург, в Горный институт. Тут его захлестнула революционная волна. Вступил в создаваемый Владимиром Ульяновым «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Был арестован. И пошло-поехало. До Февральской революции подвергался арестам 12 раз (роковым, однако, окажется послереволюционный, тринадцатый арест – в июне 1937 года); годы провел в одиночке и в ссылке, «в местах весьма отдаленных», откуда привез туберкулез и склонность к глубоким размышлениям над тайнами бытия. Вернувшись в Петроград в марте 1917 года, оказался в эпицентре политических вихрей. Член русского бюро ЦК РСДРП(б), секретарь Петроградского комитета партии; в октябрьские дни – член Военно-революционного комитета; в начале 1918 года, в дни немецкого наступления, – член Комитета революционной обороны Петрограда. В марте 1918 года назначен заместителем Урицкого. И когда пуля Каннегисера продырявила штатский пиджак Моисея Соломоновича, управление машиной подавления контрреволюции взял в свои руки Глеб Иванович.
Первая волна «красного террора» официально началась 5 сентября и закончилась политической амнистией, объявленной ВЦИК к 7 ноября, к годовщине Октябрьской революции. Все это время Бокий возглавлял ПетроЧК. Его тонкие, музыкальные пальцы держали перо, подписывавшее сотни смертных приговоров. О чем он думал в это время? Возможно, о торжестве пролетарской революции. А может быть, о предстоящем путешествии душ убиенных в астральных пространствах. Главный чекист Петрограда знал толк в мистических учениях и тайных науках. Если верить признанию, сделанному им во время следствия в 1937 году, он еще до революции вступил в масонскую ложу, членом коей был Николай Рерих (в материалах дела именуемый не иначе как «английский шпион»). Но если это и выдумки ежовских следователей, Бокий умел сочетать владение секретами земными и тайнами оккультными. В 1920-х годах он возглавит самый закрытый, самый специализированный отдел ВЧК – ОГПУ – шифровальный. И в этом качестве будет курировать сверхсекретные проекты советских спецслужб. Поиски загадочной Шамбалы, земного рая, на Тибете и в Гималаях, при участии Николая Рериха и Якова Блюмкина… Телепатические опыты и разработка аппарата для чтения мыслей на расстоянии под руководством странного ученого, лжепрофессора Варченко… Работы по созданию оружия, способного производить взрыв на расстоянии при помощи невидимых лучей, коими занимался Евгений Гопиус, прототип инженера Гарина… Закончилось все это для самого таинственного чекиста Бокия арестом в июне и расстрелом в ноябре 1937 года.
Бокий не поладил с красным диктатором Петрограда Григорием Зиновьевым. Не желая терпеть рядом с собой самостоятельного руководителя репрессивного ведомства, Зиновьев добился вывода своего недруга из состава Петросовета и в конце концов снятия с должности председателя ПетроЧК. В ноябре 1918 года Бокий нежданно-негаданно оказался в Минске, где власть переходила из рук в руки. Место чекиста-оккультиста заняла тридцатидвухлетняя красавица Варвара Яковлева. Первая и единственная женщина во главе спецслужб Северной столицы.
Если Бокий многими чертами похож на Воланда, то сохранившиеся фотографии Яковлевой заставляют вспомнить о Маргарите. Высокий чистый лоб, чувственный овал лица, лукавая полуулыбка, темные глаза, в которых играют загадочные искры. Трудно поверить, что эта обаятельная молодая дама возглавляла организацию, от одного названия которой, произнесенного вслух, петроградского обывателя мог хватить удар. Между тем московская мещанка Варенька Яковлева еще с гимназических лет увлекалась революционной борьбой. Была связана со многими знаменитостями социал-демократического подполья, несколько раз арестовывалась, в предпоследний раз – незадолго до революции по доносу известного двойного агента, члена большевистского ЦК и сексота Департамента полиции Романа Малиновского. После февраля 1917-го она – кандидат в члены ЦК партии большевиков, а с декабря 1917-го – член коллегии Народного комиссариата внутренних дел и одновременно управляющая делами Высшего совета народного хозяйства. В марте 1918 года вместе с левыми эсерами, левыми коммунистами и троцкистами отчаянно протестовала против Брестского мира, оказавшись в лагере противников Ильича.
Любопытно: судьбы трех первых начальников ПетроЧК сходятся в этом пункте. Урицкий, Бокий и Яковлева никогда не были близки между собою, но одинаково яростно отвергали мир с германской буржуазией. Возможно, эта воинственность и привела их в ЧК. Возможно и другое: противники Ленина на какое-то время взяли ЧК под свой контроль и повели самостоятельную политическую игру. Во всяком случае, именно после мартовских битв вокруг Брестского мира Яковлева перешла под крыло Дзержинского. В августе она вместе с Железным Феликсом командирована из Москвы в Петроград – формально для расследования громкого шпионско-белогвардейского скандала, так называемого заговора послов, а фактически – для установления контроля над «слабым» Урицким. После его гибели чекистская Маргарита назначена заместителем Воланда – Бокия. И стала преемницей последнего.
Отношения Яковлевой с Кремлем и Смольным не сложились. Да и не могли сложиться. Шла консолидация власти вокруг ленинского ядра партии большевиков. Оппозиционеры во главе карательных органов – это опасно. Кадры, приведенные в ЧК Яковлевой и ее предшественниками, стали рассыпаться, Петроградскую ЧК сотрясали трагедии и скандалы. Комиссар Гольдингер изобличен в связях с иностранной агентурой. Комиссар Гаврюшенков задержан при попытке бегства к англичанам. Комиссар Юргенсон расстрелян за грабежи. Комиссар Чудин заподозрен в мздоимстве. Из Кремля в адрес Яковлевой летят раздраженные телеграммы за подписями Ленина, Троцкого, Дзержинского. В конце декабря красавица-чекистка была отозвана в Москву и переведена на хозяйственную работу. Нет нужды говорить, что в 1938 году она была арестована, осуждена на долгий срок и расстреляна в Орловской тюрьме в сентябре 1941 года, незадолго до захвата города фашистами.