В феврале – апреле 1918 года финские коммунисты вместе с русскими братьями по классу при поддержке товарищей из Смольного попытались установить в Финляндии диктатуру пролетариата. Кончилось это для них плачевно. Опираясь на помощь германцев, бывший царский генерал (будущий финский маршал) К. Г. Маннергейм разгромил красных и потопил в крови революционные выступления финского пролетариата. К началу мая его головорезы уже грозили колыбели революции с берегов реки Сестры, а уцелевшие финские коммунисты укрылись – кто в Петрограде, кто в Москве. Поражение, как водится, привело к расколу. Своеобразным отголоском внутренней смуты, охватившей финское революционное движение, стало дело бывших интендантов финляндской Красной армии Вильхо Лейкаса и Матвея Аутио. Сорок листочков, сшитых в одну папку. Эти пожелтевшие и довольно-таки небрежно написанные бумажки являют нам особенности революционного времени, в коем великое и страшное соседствует с гротескным и курьезным.
«ДЕЛО № 3980 Московской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности при Московском Совете по обвинению Лейкаса и Аутио Матвея Матвеевича». Листы подшиты и пронумерованы без видимого порядка, логического или хронологического. Злоключения финнов начались с обысков.
Протокол от 19 сентября 1918 года. На бланке, отпечатанном по старой орфографии. Все особенности орфографии мы старательно сохраняем.
«На основании ордера Центральной комендатуры революционной охраны Петрограда при Петроградском Совете Рабочих и Солдатских депутатов за № 680 от 19 сентября 1918 г. произведен обыск в д. № 65 кв №… по Невскому пр. в гараже, финляндского подданного гр. Лейкоса, и бывшего домовлад. Быкова. Гр. Лейкус настоящее время проживает в Москве с 7 мая с/г. 〈…〉 Взято для доставления в Центр. комендатуру Революционной охраны г. Петрограда следующее: один автомобиль марка Даймлер за № 12142, город. № 3319, один корпус зимний крытый, 4 бочки железн., 2 запасных колеса, 11 покрышек старых, 8 шт. камер, стар., 2 акумулятора, 2 бидона жестяных 2-х пуд., 2 бидона жестяных 1 пуд., 1 корбуратор, прибор ключей для автомобиля 〈…〉. Обыск проводил сотрудник комендатуры Т. Иванов».
Примечателен небрежный разнобой в именах-фамилиях: Лейкос, Лейкус, вовсе даже Лейхас. Товарищу Аутио тоже не повезло: то он Аутьо, то Аутно, то Лутно… Обыск проводит еще не ЧК, а Ревохрана – по инициативе финских коммунистов. В скором времени, однако, дело передадут в ЧК и из Петрограда переправят в Москву, о чем свидетельствует следующий документ, напечатанный на бланке ЧК Союза коммун Северо-Западной области (Петроград).
«Во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию, Москва, Б. Лубянка 11. 〈ЧК СК СЗО〉 при сем препровождает Вам арестованного Лейкас, согласно отношения Центрального Комитета Финляндской Коммунистической партии от 3 января 1919 г. за № 426. При сем прилагаются вещественные доказательства».
Причины ареста не оговариваются. Тут же – аналогичное отношение от ЦК Финляндской компартии; подпись – Рахья. Характерно, что сам арест никак не задокументирован: ни постановления, ни ордера. Даже дата нигде точно не указана. Из косвенных источников мы узнаём, что Лейкас арестован в октябре 1918 года, а Аутио – 15 января 1919 года. Нет и описи вещдоков, но, по-видимому, среди них «корбуратор» и «бидоны жестяные».
А вот и ордер на арест появился. Четвертушка листочка в клетку, без заголовка, черные чернила: «Согласно отношения Петроградской Чрезв. Комис. от 4 января 1919 г. за № 263 задержать Лейкас. Дело передать в ВЧК для присоединения к делу. Приложение: документы и протоколы в пакете. Дежур. следов. Цилинский 〈?〉».
А ведь до этого Лейкас уже два месяца был под арестом. Теперь его просто «переарестовали» органы ЧК. И черед его приятеля Аутио тоже настал. Фамилию, конечно, перепутали. Лист обрезан ножницами, машинопись: «Постановление по Делу № 7505 по обвинению Лутно Матвея Матвеевича. В виду того, что Дело за № 7505 контр-революционного характера, постановлено передать таковое в Отдел по борьбе с контрреволюцией. Зав. Отд. Уг. Прест./ Чл. През./ 〈подпись〉 „“ января 1919 года».
Стало быть, поначалу взят был не как «контра», а, скорее всего, по обвинению в спекуляции. Листаем – и видим еще одно постановление, от 11 февраля 1919 года. Лист в линейку, черные чернила: «Постановление. Копию настоящего дела за № 7505 и вещественные доказательства вместе с арестованным Матвей Матвеевичем Аутио препроводить в Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию для приобщения к имеющемуся там делу о гр. Лейкас. 〈…〉 Следователь Е. Степанов». И – того же числа, со штампом ЧК СЗО, машинопись: «Во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию. 〈ЧК СЗО〉 препровождает Вам дело № 7505 Аутно Матвея вместе с личностью арестованного для приобщения к имеющемуся у Вас делу о гр. Лейкас 〈…〉».
Вот именно: дело-номер вместе с личностью. Для приобщения ее (личности) к делу… Сдал – принял. Любопытно также, что путь от дверей Петроградской ЧК на Гороховой до ВЧК на Лубянке в Москве занял, если верить документам, 8 дней. Расписка на бланке ВЧК, чернилами: «Принял от дежурного следователя Загарнова арестованного по ордеру № 3153 Отдел Комиссии Сев. области Аутьо. 19 февраля 1919 г. 〈подпись〉».
И вот – 19 марта 1919 года, протокол допроса, единственный в деле. Получается, что один из арестованных вообще не подвергался допросам, другой же был допрошен лишь однажды, через два с половиной месяца после ареста. Каков был допрос – об этом свидетельствует нелинованный лист бумаги, неровный по краям, до половины исписанный размашистым неразборчивым почерком, с кляксами. Чернила фиолетовые.
«Вилхо Павлович Лейкас был арестован в Петрограде в октябре 1918 г. и за что сам не знает. Препровожден был после ареста Финской коммунистич. партии из Петрограда в Москву 3 января 1919 г. До ареста служил в фирме в Гельсингфорсе акционерного о-ва Лейкас Лимитед и Ко и в отделении Петроград Невский прос. № 65 где был в качестве директора означенной фирмы. Председателем Совета Нар. Комиссаров 〈нрзб.〉 Финляндск. республики был Оскар Ток〈клякса〉 вместе с тем был комиссаром продовольствен. дела Финляндии, который находится в Петрограде вследствие чего у меня он оставил 2 штемпелей. Аутио Матвея я знаю хорошо как служащего нашей фирмы – конторщика 〈нрзб.〉 и аккуратного работника. Больше по данному делу ничего сказать не могу».
Два горячих финских парня оказались жертвами интриг товарищей по финляндскому революционному движению и подозрительности комиссаров ВЧК, возраставшей пропорционально неудачам Красной армии на фронтах Гражданской войны. Пострадали не только они, но и личности вовсе случайные. Квартира № 9 в доме № 65 по проспекту 25 Октября (так с конца 1918 года стал именоваться Невский) получила все основания называться «нехорошей». Еще два ее обитателя очень скоро в этом убедились.
К делу подшито несколько заявлений. Первое – без даты. Лист в линейку, черные чернила: «В Чрезвычайную Следственную Комиссию по борьбе с контр Революцией и спекуляцией. Дом. ком. бедноты просп. 25 Октября д. № 65. Заявление. По распоряжению Чрезвычайной Комиссии от 15 янв. 1919 г. 〈…〉 был задержан и арестован на своей кв-ре финлянд. гр-н М. М. Аутио и вместе с ним были арестованы и другие лица, в том числе прислуга Хильда Андреевна Кронс, тоже финляндская потданная которая после снятия допросов была освобождена и находится в весьма плачевном положении неимея никаких средств к существованию а также лешена квартиры так как последняя была опечатана после ареста Аутио. По етому указанная Хильда Кронс ежедневно по является в доме и просит домовый комитет оказать ей какую либо потдержку в пропитании и дать ей какую либо квартиру. Дом. ком. бедноты неимея наето ни особых средств ни квартиры свободной А посему Дом. ком. бедноты очень просит Чрезвычайную Комиссию снять пичать с дверей черного хода и тем дать возможность доступа к кухне означенной Хильды Кронс в которой как Ана говорит, есть кой какие запасы для пропитания на несколко дней в указ. кухне. Председатель Д. К. Б. Ек. Федорова, член ком. 〈нрзб.〉»
31 марта 1919 года. Нелинованный лист, машинопись: «〈В ЧК СК СЗО〉 гражданки Хильды Кронс. Заявление. 〈…〉 Я, будучи прислугой у гр-на Аутио ни имея ничего общаго к делу его, осталась выброшенной на улицу, из квартиры, в которой остались мои собственные вещи, в которых я сильно нуждаюсь, как например носильное белье и платье и тому подобные вещи нужные в ежедневном обиходе. Честь имею просить Комиссию зделать распоряжение о снятии печати с дверей чернаго хода с указанной квартиры № 9. Дабы тем самым дать мне возможность доступа на кухню где бы я могла проживать. В виду того что я в настоящее время ни имею никаких средств на снятие себе квартиры и приобретении себе какого-либо платья и белья, а следовательно нахожусь в весьма критическом положении, прошу покорнейше Комиссию не отклонить мое ходатайство. 〈Дата, подписи нет〉».
Следует представить себе, что значило в самое мрачное время разрухи, в голодном 1919 году, остаться без носильных вещей и съестных припасов. Но чекисты не склонны были обращать внимание на такие пустяковые неприятности, даже если они случались по их вине, и вовсе не с представителями «классового врага». Лес рубят – щепки летят. Несчастная жертва революционной охраны несколько раз обращалась в инстанции с просьбой решить вопрос печатей. Почерк и ошибки те же («пичатей», например). Очевидно, за Хильду писала сердобольная «председатель домкома бедноты» Ек. Федорова. Только под машинописным текстом аналогичного заявления от 9 апреля 1919-го стоит собственноручная подпись заявительницы: «Хилда Кронсъ» – корявым почерком малограмотного человека.
А вот еще один невинно пострадавший. Человек грамотный и, судя по текстам заявлений, даже не лишенный красноречия. Лист нелинованной бумаги, машинопись. В шрифте отсутствует буква «й», каковую особенность вместе с другими особенностями орфографии и пунктуации мы сохраняем. На обороте – штамп о направлении заявления в ЧК. Дата – 24 апреля 1919 года.
«Начальнику военного отдела по морским делам т. Соколову. От моряка-лавочника 1-и роты, Ивана Лугавина. Заявление. Обращаюсь к Вам т. Соколов с просьбою, оказать мне помощ и содеиствие, в виду краине затруднительнаго моего положения, суть дела котораго имею честь Вам сеичас изложить. 21 Ноября 1918 г. я нанял меблированную комнату по проспекту 25-го Октября, дом 65, кв. 9, у гражданина Матвея Аутио. 15 Января 1919 г. гражд. Аутио был арестован комиссаром Чрезвычаиной Комиссии по борьбе с контрреволюциеи и спекуляциеи т. Янбергом, кажется, по делу спекуляции. Гражд. Аутио был арестован по ордеру за № 5385, и после ареста его квартира запечатана. Разумеется после этого я не имел возможности больше попасть в свою комнату, в которои находились мои вещи, в которых я все время страшно нуждаюсь: совершенно не имею белья, пару обуви, осталось также там часть моего обмундирования. Мною было подано несколько заявлении в Чрезвычаиную комиссию, но без результата. Прошу Вас т. Соколов не отказать мне в моеи просьбе, и если возможно способствовать открытию моеи комнаты в вышеупомянутои квартире и получению моих вещеи, без которых я нахожусь в совершенно безвыходном положении».
Из заявлений того же лица от 26 января и 19 марта 1919 года явствует, что служит он в отрядной лавке 1-го берегового отряда (Екатерингофский пр., дом № 22). Лугавин Iоан (так написано имя в собственноручном заявлении) сетует: «При закрытии квартиры мне было объявлено, что вещей моих выдадут на другой день, но я их не получил до сего дня», а также: «Нахожусь в очень трудном положении, не имея своих вещей первой необходимости, белья, одежды, а главное, канцелярских книг отрядной лавки, которых я должен приготовить к 1 февраля 〈…〉». Очевидно, с бухгалтерским отчетом моряку-лавочнику на сей раз пришлось повременить.
Причины мытарств двух финнов и случайно связанных с ними лиц проясняются при знакомстве с обширным документом, составленным 26 января 1919 года, которому в деле предпослана записка от административного подотдела Отдела местного управления НКВД исполкому Петросовета от 11 апреля. Судя по всему, этой бумаге, на коей машинопись служит бледным отражением душевных мук арестанта Лейкаса, в течение двух с половиной месяцев не давали никакого хода. Также неизвестно, дошла ли она до адресата. Документ пространный, но очень уж стилистически яркий.
«В КАНЦЕЛЯРИЮ НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА
товарищ УЛЬЯНОВ (Ленин)
Покорнейше прошу посветить некоторые важнейшие недостатки о событиях финской революционной попытки с января по май месяц 1918 г. О отсутствии организованности и последовательности, результаты которого во-первых плачевное поражение и катастрофическое отступление, моральное ослабление буржуазная беспощадная гилиотина и диктаторство, а также в Центральном Комитете Финл. Комм. партии беспорядочное диктаторство и личный гнев, уже по эту сторону границы. Помнится так числа 25 января 1918 года получил от тов. Оскара Токоя телеграмму следующего содержания: Лейхас Райвола приезжай немедленно в Гельсингфорс. Положение серьезное. Нуждаюсь необходимо твоей помощи в организации продовольственного дела. В тот же вечер на первом поезде поехал в Гельсингфорс, куда я прибыл на следующее утро. В гостинице „Фенина“ первый рас беседовал с Токоем о означенном деле. Спросил что нет ли какой-нибудь возможности отложить революционной борьбы на некоторое время так как знал хорошо о подготовке буржуазии. 〈…〉 Я практическим человеком спросил: что Токой, Маннар, Куусинен и другие в курсе следующих вопросов: сила войск (красногвардейцы), организованность, порядок, верная и быстрая решительность. Продовольствие, обмундирование, обувь, фуражки и вообще интендантская организация. Порядок и мораль по отношении к штатскому населению, которая всегда остается в тылу. Получив удовлетворительный ответ на все мои вопросы, принялся я за организационную работу 〈…〉.
Хейкки Валисальми, который приехал из Финляндии главным уполномоченным и контролером, был совершенно не способен к возложенной обязанности и не желал упорядочить дела. Около него кружилось около 30 человек, провождая время в пьянстве и междуусобной ссоре целых 2 месяца. Следующий доверенный уполномоченный Илмари Котиярви оказался еще беспомощнее предыдущего: оба они были очень оскорблены, когда я предложил канцелярский порядок и распределение ее работ и проэкт контроля и финансирования. К черту мою Тейлорскую систему, работоубийственная система. Я (то есть Лейкас) работал не покладая рук, столько, сколько мог, так быстро, как мог по своей системе. Днем на воле, а ночью у себя за писменным столом. В феврале 6–8 числа когда ходил с Оскаром Токоем и неким товарищем Ровно, к Вам в Смольный в беседе с тов. Лениным на английском языке получил духовное подкрепление непобедимой надежды. И что надо не щадя себя работать до последней капли крови; именно от Вашего утомленно-наружного вида. 〈…〉 Около 2800 нагруженных вагонов я достал всякого товара, но мы уже нуждались в феврале и марте 18 000 и если по прежнему стоял бы фронт, то 1500 вагонов в месяц продовольствия для людей 900, лошадям 600 фировых〈?〉 и масленных предм. химических средств чугунно-литейного производства, итого 1000 ваг. 900 ваг. продовольствия было для населения миниум. В феврале во время боев было ниже миниума продовольствия. Убили коров за неимением продовольствия, лошади подохли от голода, на фронте, повсюду недостаток и бедствие. Поэтому то я и работал больше чем здоровье позволяло так от 20–22 часов в сутки. Один рас в день кушал и то как время было, от сильного утомления захворал 8-го марта, слег в постель. 〈…〉 12 марта температура была 39 целых и 4/10 и несмотря на это оделся шубой и поехал в Смольный оттуда прямо в Кушиловку, Волковский пост и пр. и пр. В дни моей болезни не пошло ни одного пуда товара в Финляндию. Вялисальми и его товарищ на это обстоятельство не обращали ни какого внимания. 14/3 у нас с Вялисальмом произошла крупная ссора из за их бездействия. Черес несколько дней прибыл новый уполномоченный, заведующий Ильмари. Начались еще больший тормоз и волокита. 〈…〉 Главные причины катастрофы нашей революции то, что чересчур медленно работали, нерешительность, колебание, и вообще плохое руководство по сравнению с противником. Офицеров не было, их боялись, вместо генерала исполнял обязанность какой-нибудь неисправимый пьяница. Помощниками у Вялисальми находились два комиссионера изгнанных с финляндского общества торговцев за подлоги, которые по всей вероятности работали за одно с белогвардейцами, саботировали. 〈…〉 Финские рабочие дрались с такой храбростью за хлеб, одежду, обувь и фураж лошадям, что не найдется в истории мировой империалистической войны по сравнению с ними. В затруднительных случаях они присылали со своими уполномоченными ко мне пись〈ма〉 что по прочтении таковых в силу необходимости забывал себя 〈?〉 куда пропадала усталость и утомленность, некогда было подума〈ть〉 о себе. Навыкших специалистов по торговле и финансовому делу и экспедиций, людей не брали на службу, их боялись и обходили. На этих должностях не годны даже наилучшие мастеровые, а также сапожники. Если бы у нас были при деле люди дело знающие и специалисты, то нам не надо было бы голодать и революция у нас пошла бы иначе. Если бы это все так обстояло, то мы до немецкой помощи победили бы финских белогвардейцев окончательно и руководителей арестовали бы. Обошлось бы много меньшими жертвами и инвалидами, могли бы начать новую социалистическую работу, также культурно-просветительская работа была бы в достаточном размере двинута вперед. 〈И〉 мне не надо было бы сидеть в заключении и голодным, а доверием и честью финских рабочих употребил бы все свои профессиональные знание и практику на постройку социалистической Финляндии для блага всего народа. 〈…〉
Если все это перевести с ломаного русского, получится следующее. Лейкас был принят в финляндскую Красную армию на должность главного интенданта. С задачей – материальным обеспечением финской революции – не справился, с руководством компартии поссорился. Но внакладе, похоже, не остался, сделавшись представителем датского Красного Креста в Советской России и продолжая торговлю остродефицитными товарами в голодающей стране от имени компании «Лейкас и К˚». Когда попытка финской революции провалилась, товарищи по борьбе свалили на него вину за поражение. И начали писать доносы в Ревохрану и в ЧК. Теперь арестант пытается объяснить товарищу Ленину, кто во всем виноват на самом деле.
Не сразу, но подействовало. Ко всему прочему, дело Лейкаса и Аутио было благополучно потеряно в закоулках Лубянки. Пока его искали, арестант писал отчаянные послания, одно за другим:
«Телеграмма. Местная. ПРЕДСОВНАРКОМУ ЛЕНИНУ. Третий раз прошу выяснить почему нахожусь под стражей более шести месяцев. Если есть какое обвинение дайте открытый суд или освободите. Бывший представитель в России от Финского Совета Народных Уполномоченных Финляндской республики социал-демократ-интернационалист Вильго Лейкас. Бутырская тюрьма, 14-ый коридор 16 камера». Сверху – красными чернилами виза: «В регистрации дел МЧК не значится. 28/4 1919».
Его же рукой, 2 мая, на косо отрезанном листе нелинованной бумаги, карандашом: «Москва. Датской Миссии Красного Креста. Политический отдел Пименовская 10. Финское акционерное общество 〈Лейкас?〉 Пемет〈?〉 и компания просит Вас 〈дать?〉 адвоката и финского переводчика 〈для〉 выяснения дела Общества. Я деректор арестован более шести месяцев 〈и〉 сотрудник мой Аутио и обвинения никакого не получил в интересах датских подданних состоящих в Акционерном обществе Прошу неотказать в просбе. Адрес Бутырская тюрьма Вильхо Лейкис Аутио. 〈Внизу под чертой〉 Бутырская тюрьма 13а кор〈идор〉 кам〈ера〉 74 Аутио Матвей Матвеевич».
Наконец-то, 6 мая 1919 года, четвертушка листа в клетку, черные чернила: «Дело Лейкас Вильго нашлось в Инструкторском отд. В.Ч.К. за № 527 взятое 15/IV под росписку т. Барташевича из своего же регистрац. отд. 6/V 〈подпись〉». Рядом – «сопроводиловка» дела за № 527, свидетельствующая о его передаче по инстанциям.
Повезло и несчастным страдальцам из «нехорошей квартиры». Ордер от 6 мая 1919 года, на бланке ЧК СЗО, с не очень ясной надписью красными чернилами: «Поручается тов. Янбергу произвести обыск, опечатать кв-ру и возврат вещей принадлеж. гр. Луговину и прислуге Хильди вещи Лейкас передать в жил. ком.».
Того же числа, на обрывке листа в линейку, смесь старой и новой орфографии: «Акт. Согласно ордера Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контр-революцией и спекуляцией, за № 6897 от 6 мая 1919 г. мною снят печать с квартиры № 9 дом № 65 Проспект 25 Октября и выданы товарищу Лугавину ему принадлежащие вещи. После чего квартира опять опечатана. 〈Подписи: Янберг и др.〉». От 8 мая аналогично оформленная бумага: «〈…〉 выданы вещи прислуге Хильди ей принадлежащие. Остальные вещи принадлежащие гр. Лейкасу переданы жилищному совету 1-го Городского района. Квартира вновь опечатана печатью 1-го Городского района».
Наконец и главных виновников переполоха выпустили, о чем свидетельствует текст, напечатанный по старой орфографии 28 мая на бланке датского Красного Креста: «Датская миссия Красного Креста в Москве обращается в Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию с просьбой выдать предъявителям сего – финляндским подданным Вилько Лейкас и Матвей Аутио отобранные у них при аресте в Петрограде вещи; у гр. Вилько Лейкас – портфель с разными расписками и деловыми квитанциями, бумажник с разными расписками и деловыми квитанциями, золотые часы „Хамильтон“ с золотой цепочкой, медальон, разные расписки, ножик 〈…〉; у гр. Матвей Аутио – саквояж с разными расписками, бинокль, золотые часы „Мозер“ с цепочкой, паспорт за № 517 〈…〉. Датская Миссия Красного Креста просит выдать все вышепоименованные вещи в возможно кратчайший срок». На обороте карандашом: «Освоб. по пост. Презид. по ор. от 24/V – 19 г.»
И вместо эпилога – небольшая деловая перепалка. 30 мая 1919 года, четвертушка листа с печатью ВЧК. Красные чернила. Размашисто: «В президиум МЧК. Прошу сделать надлежащее внушение тов. которые посылают зря людей к нам и мешают 〈нрзб.〉 работать. Дела эти у Вас и освобождены эти граждане Вами, а их посылают сюда. 30/V 〈подпись〉».
Сверху черными чернилами: «Никто не посылает 〈подпись〉».