Из учебников известно это понятие – «революционный террор». В советское время предлагалась простая схема: после подлых убийств Володарского, Урицкого, после злодейского покушения на Ильича советской власти ничего другого и не оставалось, как ответить на террор террором. Теперь господствует другая версия, столь же незатейливая: антинародная клика большевиков развязала бойню, дабы запугать народ и сохранить неправедно захваченную власть. Обе версии никуда не годятся. В годы революции было множество вариантов террора. Стихийные расправы озверевших солдат и матросов над офицерами, крестьян над помещиками; убийства, совершавшиеся идейно-уголовными грабителями под знаменем анархии; самосуды в отношении пойманных бандитов; истребление красных комиссаров и агитаторов, доходящее до беспримерной жестокости; покушения из-за угла, организованные боевиками разных партий; репрессии, осуществляемые красными и белыми; кровожадная инициатива бесконтрольной «власти на местах»… Официальный, организованный «красный террор» по линии ЧК – лишь одна, и не самая мощная струя в этом смертном потоке.
Весной 1918 года по всей России поднялась новая неслыханно мощная революционная волна. Это явление, превосходящее по своей разрушительной силе стихийное бедствие, историки скромно называют «крестьянским движением». Сначала «брали землю». Громили помещичьи усадьбы дотла, до основания – чтобы духу и имени помещичьего не осталось. Процесс шел при полном согласии и одобрении довольно-таки еще аморфных структур Советского государства, при активном участии коммунистов, эсеров, анархистов. Но летом ситуация изменилась. Союз красного города и черной деревни стал рушиться.
Новой власти – если она хотела оставаться властью – необходимы были две вещи: продовольственное снабжение и армия. То и другое могла обеспечить только деревня. Но хотела ли? В мае – июне 1918 года, когда окраины одна за другой отпадали от Советской России, а в городах вовсю свирепствовал голод, большевистский Совет народных комиссаров принял два исторических решения, означавших поворот в отношениях с крестьянством: декрет о воинской обязанности и постановление о введении продовольственной диктатуры. В июне Совет комиссаров Союза коммун Северной области (СК СКСО) отправил по волостям Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерний своих продкомиссаров, которые, опираясь на силовую поддержку частей Красной армии, должны были обеспечить сбор продовольствия для нужд Совреспублики. В то же время военным комиссарам вменялось в обязанность взять на воинский учет население губерний, уездов, волостей. Крестьяне увидели, что власть, давшая им барскую землю и возможность беспощадно расправиться с барами, требует теперь от них за это серьезной платы. И тут началось.
Из города плохо видно то, что происходит в деревне. Крестьянские бунты страшны для государственной власти своей непредсказуемостью и летучестью – они распространяются как чумное поветрие, их очаги внезапно вспыхивают и угасают без видимого следа. Не существует никакой статистики крестьянских волнений на территории Советской республики в целом и Северной области в частности. Их просто не успевали фиксировать. По заведомо неполным данным анкет, полученных Комиссариатом внутренних дел СКСО от примерно 800 волостных Советов северных губерний, с апреля по октябрь 1918 года имели место свыше 300 крестьянских выступлений, коими охвачены были почти 40 % волостей.
Несколько наугад выбранных штрихов к картине событий того сумасшедшего лета. Крестьяне села Городня Новгородского уезда схватили местных коммунистов (под руководством которых всего пару месяцев назад «экспроприировали» помещиков), били их, чудом не убили. Выручать комячейку пришлось отряду красноармейцев. В селе Старое Рахино Крестецкого уезда Новгородской губернии произошли вооруженные столкновения между крестьянами и красноармейцами, в ходе которых убит военный комиссар Д. Т. Краснов. В селе Грузино большевики-агитаторы из Петрограда Рубцов и Якушев подверглись нападению толпы. Их били нещадно, пока не забили до смерти. В Старорусском уезде крестьяне трех волостей взбунтовались против «комиссаров», собрали отряд и, вооружась чем попало – винтовками, охотничьими ружьями, саблями, топорами, – захватили село Волот, перебили тамошних коммунистов. Против них был двинут из Новгорода красноармейский карательный отряд, которому удалось рассеять мятежников только после серьезного боя. В Ямбургском уезде Петроградской губернии вооруженные крестьяне напали на продкомиссара Евдокимова, убили его, а заодно большевистского агитатора Леспа. В Ручьевской волости Порховского уезда Псковской губернии крестьяне разгромили военный комиссариат. Крестьяне нескольких деревень, расположенных по реке Ловати, двинулись вооруженной толпой на городок Холм «сбрасывать Советы» и едва не захватили его. И здесь для наведения «революционного порядка» пришлось использовать части Красной армии.
Военные действия в этой войне порой разворачивались с применением артиллерии и техники. 19 августа жители нескольких деревень Новоладожского уезда Петроградской губернии разобрали полотно железной дороги, дабы воспрепятствовать подвозу продовольствия в Питер, а главное – осуществлению реквизиций. В качестве заложников захватили советских работников – коммунистов. Против новоладожских мятежников уездный военком Нацаренус двинул бронепоезд и роту красноармейцев. После нескольких орудийных залпов крестьяне сдались и под дулами красноармейских винтовок сами восстановили пути. Бронепоезд ушел – и на третий день рельсы снова оказались разобраны. Вернувшиеся каратели забрали нескольких человек, объявленных зачинщиками, и расстреляли их.
Красные командиры в средствах подавления не стеснялись. Да и что это были за командиры? Сплошь и рядом, на поверку, атаманы, кондотьеры, вожаки полуидейных-полуразбойничьих бандформирований. Советской власти они подчинялись очень условно, но поучаствовать в карательных действиях, расправах и грабежах всегда были не прочь. В Лужском уезде Петроградской губернии прославился конный отряд (или полк) под командованием Станислава Булак-Балаховича. Лужский уезд, по данным отчета Петроградской ЧК за август 1918 года, был сплошь охвачен мощными крестьянскими волнениями «на почве сбора хлеба». Для их подавления пришлось двинуть пехоту, конницу и даже артиллерию. Некоторые деревни были сожжены орудийным огнем. Население других (по словам того же отчета) было вырублено шашками красных кавалеристов Балаховича. Свирепость этого «красного командира», бывшего агронома и гусара, устрашила даже петроградских чекистов: они добились возбуждения расследования. Правда, через два месяца, в октябре того же года, Балахович с большей частью своего полка бежал к белым в Эстонию… О прочих его подвигах мы расскажем во второй части нашей книги. Таким, как он, было все равно, против кого воевать, кого рубить, стрелять и грабить. В революционной анархии они нашли источник разрушительного и веселого вдохновения.
Всеобщее озверение нарастало с каждым днем, с каждой расправой над «комиссарами», с каждым маршем карательных отрядов. В далеком от Северной коммуны Рузаевском уезде Пензенской губернии местные чекисты заподозрили: женский Яковлевский монастырь – гнездо контрреволюции, там плетутся нити заговора. В монастырь направили сотрудницу ЧК Прасковью Путилову с четырьмя бойцами. Грозной комиссарше было всего-то восемнадцать лет. По окрестным селам разлетелась весть: красные монастырь рушат. Сотни крестьян ринулись на защиту святыни. Храбрые красноармейцы разбежались; Путилова была настигнута толпой, убита… Когда подоспели войска и чекисты, труп девушки опознать было невозможно, до такой степени он был изуродован. По приговору уездной ЧК расстреляно семь «зачинщиков». Сколько народу убито безо всяких приговоров во время этих столкновений, усмирений, расправ – неизвестно.
На языке невозмутимой науки это называется «эскалация насилия».
Те из большевиков, кто относился к собственной власти серьезно, – ленинцы и троцкисты – уже к весне 1918-го поняли, что с революционно-уголовной стихией и ее идейными вдохновителями надо что-то делать. Важным шагом в этом направлении стало разоружение анархистских формирований. Но была у революционного хаоса защита посерьезнее буйных и наивных анархистов. Левые эсеры после разгрома своих товарищей-чернознаменцев взяли курс на вооруженное восстание, на захват власти и уничтожение вчерашних соратников – большевиков. Подготовка к мятежу шла вполне открыто. В Москву перебрасывались отряды левацки настроенных матросов. В контакте с ЦК левых эсеров вечный бунтарь Савинков готовил антибольшевистские восстания в провинции – полукольцом к востоку от Москвы. В самой Москве 6 июля – день левоэсеровского мятежа – едва не стал днем Великой Июльской анархической революции. Кровавые события происходили и в Петрограде. Влияние левых эсеров в городе – колыбели революции – было все еще значительным. В Петросовете, избранном 3 июля 1918 года, они составляли вторую по численности фракцию: 92 депутата из 635 (большевиков – 389, сочувствующих – 45, правых эсеров – 38, меньшевиков – 22, беспартийных и прочих – 48).
Главные силы левых эсеров были стянуты в Москву. Поэтому активных действий по захвату власти в столице Северной коммуны 6 июля они предпринять не смогли. Инициатива в революции решает всё. Уже к утру 7 июля их вооруженные формирования были блокированы большевистскими отрядами в здании Воронцовского дворца, он же бывший Пажеский корпус, на Садовой улице, напротив Гостиного двора. Здесь располагался штаб боевых организаций партии левых эсеров. Осаждающие перекрыли все подступы к зданию и саду. Их грозное кольцо состояло из наиболее надежных, верных большевикам войск: бойцов Латышского полка, Интернационального полка (немцы, поляки, венгры, китайцы…), к которым присоединился 5-й номерной батальон, отряд бронеавтомобилей и несколько батарей артиллерийских орудий с расчетами. Пушки были расставлены на углу Садовой и Невского, а также в Чернышовом переулке. На верх Думской башни забрались корректировщики артиллерийского огня.
Левым эсерам было предложено сложить оружие. Последовал отказ. Завязалась перестрелка. На пальбу латышских винтовок и пулеметов осажденные ответили огнем из заложенных кирпичами и мешками с песком окон старинного здания Пажеского корпуса. Тогда заговорили орудия. Первый залп – недолет. Один снаряд попал в набитый пассажирами трамвай маршрута № 3, кативший по Садовой улице как ни в чем не бывало. Крики раненых смешались с пушечным грохотом. Другим взрывом был оборван трамвайный электропровод. Привыкшая ко всему за год революции питерская публика поначалу не особенно интересовалась происходящим – мало ли, чего там стреляют. Но артиллерийские залпы вызвали панику на Невском и вокруг. Толпа побежала в разные стороны; навстречу перепуганным обывателям спешили другие, одержимые любопытством граждане.
Третий и следующие залпы были более эффективными. Несколько снарядов грохнули прямо в стену Воронцовского дворца, с треском отколов от нее штукатурку и куски кирпича. Осажденные продолжали отстреливаться из винтовок и пулеметов, но нанести сколько-нибудь заметный урон латышам и интернационалистам, укрывавшимся под галереями Гостиного и Апраксина дворов, их пули не могли. Артиллеристы тем временем пристрелялись. Несколько снарядов точнехонько угодили в оконные проемы старого дворца, разорвались внутри, посеяв панику среди обороняющихся. Теперь уж выхода не было; в окнах осажденного здания замелькали белые полотнища. Левые эсеры сдались на милость победителя. В ходе боя, который длился полчаса-час, был убит один осаждавший, двадцать его товарищей ранены. О потерях среди оборонявшихся не сообщалось ничего, но надо полагать, что они исчислялись десятками. Также ничего не сообщалось о количестве убитых и раненых случайных прохожих, пассажиров подбитого трамвая и праздных зевак. Стена здания, творения Растрелли, была пробита в одном месте насквозь, в трех местах существенно повреждена.
В тот же день были разоружены боевые дружины левых эсеров Адмиралтейско-Спасско-Казанского района и Петроградской стороны. Большевистские формирования захватили помещение редакции левоэсеровской газеты «Знамя труда» в доме Перцова на Лиговке. Сопротивления нигде не было. По сообщениям советских газет, во время обыска в редакции было обнаружено много оружия и снарядов.
Действия большевиков жестоки. Использование иноземцев для расправы с соотечественниками говорит о слабости, непопулярности большевистской власти, равно как и о том, что лозунги и практика левоэсеровского крестьянского анархизма (землю крестьянам, и никакой власти сверху) находили путь к сердцам множества русских людей. (Ради справедливости отметим, что антибольшевистские силы тоже охотно опирались на иностранные штыки: Чехословацкий корпус, войска немцев или Антанты.) И все же июльские расправы, помимо банальной борьбы за власть, имели целью восстановление государственного порядка. В тот момент он мог явиться только в образе жесткой, устрашающей диктатуры. Это было все-таки лучше, нежели ничем не сдерживаемая революционная вольница.
Война без фронта и флангов разворачивалась и в деревнях, и в столицах. На такой войне невозможно понять, кто с кем воюет. Власть становится не только целью, но и способом выжить. К ней ведет один путь – насильственный захват; единственный способ ее удержать – ужесточение репрессий.
В дореволюционной России смертная казнь являлась чрезвычайной мерой наказания, применить которую могли только военно-полевые суды или суд Сената. Февральская революция отменила казнь даже на фронте. Попытка ее восстановления стала одной из причин свержения правительства Керенского. После Октябрьской революции большевистско-левоэсеровский ВЦИК Советов снова отменил смертную казнь – как казалось, навсегда. Но на смену казни по приговору суда пришел кровавый самосуд толпы. Расправы солдат над юнкерами в Петрограде и Москве, зверское убийство генерала Духонина в Могилеве, гибель депутатов Учредительного собрания Шингарева и Кокошкина от рук кронштадтских матросов – все это были только первые проявления нового революционного правосознания. Террор шел в массы. В феврале – марте Петроград захлестнули две встречные волны: вооруженные грабежи и самосуды над пойманными грабителями. Вожди левых эсеров, анархистов и большевиков радовались «революционной инициативе масс» – и с безоглядной решимостью противились восстановлению смертной казни в судебном порядке.
Советская власть плыла по течению событий. В феврале Совет народных комиссаров призывал расстреливать на месте шпионов, бандитов и контрреволюционеров. Спустя два месяца, 23 апреля, на следующий день после разоружения анархистских отрядов, Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны выступил с заявлением, что «ни одно учреждение в городе Петрограде не имеет права расстрелов». 9 мая на заседании ЦК РКП(б) обсуждался вопрос: как быть с пленными белогвардейцами? Ведь белофинны беспощадно убивают пленных красных. В протоколе записано: «В настоящее время было бы нецелесообразно произвести массовые расстрелы, но против расстрела нескольких человек никто не возражает». Двумя неделями позже суд ревтрибунала приговорил к расстрелу – якобы за измену – «народного адмирала» А. М. Щасного. Этот первый смертный приговор, вынесенный советской властью, вызвал бурю негодования со стороны левых эсеров. Не потому, что они были гуманистами, а потому, что проповедовали человекоубийство исключительно в виде стихийной инициативы на местах.
Убийство Володарского, попытка захвата власти левыми эсерами в Москве, мятеж командующего Восточным фронтом Муравьева в Симбирске – эти и другие события того бурного лета неумолимо подталкивали большевиков к организованному, упорядоченному террору. Альтернативой ему мог быть только террор стихийный – никем не управляемый поток убийств. 26 июня Ленин шлет свою, ставшую знаменитой телеграмму вождю красного Петрограда Зиновьеву: «Только что сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс… Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».
Косноязычный и близорукий Моисей Урицкий, глава питерских чекистов, не справлялся с ситуацией. Примчавшийся из Москвы зампред ВЧК Я. X. Петерс 6 августа дал директиву колеблющемуся руководству Петроградской ЧК: «Арестуйте всех французских, английских, сербских офицеров, за исключением имеющих дипломатическое качество». Петроградская ЧК и Комитет революционной охраны отреагировали незамедлительно и со значительным перевыполнением. 10 августа на стол Зиновьева легло донесение: «Для обеспечения тыла от попыток восстания в Петрограде арестованы все офицеры». На тот момент в городе было зарегистрировано 17 тысяч офицеров бывшей русской армии. Едва ли все они были в действительности арестованы – в городе не хватило бы мест для их содержания и сил для их охраны, – но факт массовых репрессий налицо. 19 августа вышло распоряжение, подписанное председателем СК СКСО Г. Е. Зиновьевым, комиссаром Петроградского военного округа Б. П. Позерном и председателем ПетроЧК М. С. Урицким: лица, виновные в контрреволюционной агитации, шпионаже, вербовке в белогвардейские армии, саботаже, взяточничестве, подлежат расстрелу по единогласному решению всех членов коллегии ЧК с опубликованием их списков в газетах. 21 августа в «Петроградской правде» появился первый расстрельный список. Более 20 человек, среди которых офицеры Михайловского артиллерийского училища, обвиненные в контрреволюционном заговоре, несколько военнослужащих Красной армии и… четверо сотрудников ЧК. Мотивировка казни этих последних: «За намерение присвоить себе деньги, отобранные при обысках, и затем бежать». Едва воцарившись, террор обрушился на головы своих исполнителей.
И следующей жертвой стал сам Урицкий.
30 августа 1918 года около 11 часов утра председатель Петроградской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией вышел из своего кабинета в здании бывшего Министерства иностранных дел на Дворцовой площади. В приемной томились несколько просителей, в том числе молодой человек в студенческой тужурке. Урицкий спешил в Смольный; у подъезда его ждал автомобиль. Быстрым шагом главный чекист Петрограда проследовал мимо нервничающих просителей, вышел в коридор. Юноша в тужурке вдруг сорвался с места, кинулся вслед, на ходу доставая что-то из кармана. Раздался выстрел. Урицкий упал, юноша выбежал на улицу, оседлал прислоненный к стене велосипед и помчался по громадной пустой площади в сторону Миллионной улицы. Пока одни чекисты безуспешно пытались оказать помощь лежащему в луже крови Урицкому, другие на авто кинулись за убийцей. Чувствуя, что ему не уйти от погони, студент бросил велосипед и вбежал в подъезд одного из домов на Миллионной. Выбраться на чердак и убежать по крышам ему не удалось; его настигли, схватили. Суд был короток и суров. Каннегисер Леонид Акимович, бывший юнкер, студент политехникума, сочувствующий эсерам (и к тому же двоюродный брат правого эсера Филоненко, близкого к Керенскому), был без пощады расстрелян.
В день убийства Урицкого в Москве эсерка Каплан стреляла в Ленина и ранила его. Разумеется, большевики объявили виновными в этих терактах партию правых эсеров, а заодно и всю так называемую буржуазию. И обрушили ответный удар на голову тысяч вольных и невольных врагов. Справедливости ради заметим: правые эсеры, окажись они на месте большевиков, поступили бы так же.
Контрреволюцию искали не только в штаб-квартирах оппозиционных партий, но и в особняках дипломатических миссий. 31 августа чекисты буквально штурмом взяли особняк британской дипмиссии на Марсовом поле.
Со времени подписания Брестского мира английское посольство сделалось центром разведывательной и прочей деятельности, направленной на подрыв большевистско-германского альянса. Дипломатическая неприкосновенность не могла никого защитить в условиях неконтролируемого террора. После убийства в Москве германского посла Мирбаха, совершенного чекистами – левыми эсерами Блюмкиным и Андреевым, ответный удар обрушился на головы послов стран Антанты. В августе ВЧК (очищенная от левых эсеров) сообщила о раскрытии «заговора послов». Британский, американский и французский послы якобы осуществляли посредничество и координацию действий между эсерами, белочехами и различными антибольшевистскими подпольными организациями, преимущественно офицерскими, с целью свержения правительства большевиков. Что здесь было правдой, что вымыслом – определить непросто. Да правда никого и не интересовала. Нужен был повод для решительных акций. В Москве арестовали английского диппредставителя Локкарта и группу дипломатов стран Антанты. Добивать «гидру» руководство ВЧК во главе с Дзержинским отправилось в Петроград.
На Марсовом поле еще только рыли могилу для Урицкого (за ходом траурных работ британские дипломаты могли наблюдать из своих окон), когда отряд питерских чекистов во главе с комиссаром Геллером ворвался в посольский особняк. Началась беспорядочная стрельба. Впоследствии чекисты утверждали, что англичане и скрывавшиеся в здании белогвардейцы первыми открыли огонь. Весьма вероятно, что дипломаты приняли чекистов за обыкновенных бандитов, которые уже несколько раз пытались ограбить богатое здание. Возможно и другое: одновременно с питерскими дипмиссию атаковали московские чекисты; по ошибке или из-за взаимной неприязни вступили друг с другом в бой. Так или иначе, в перестрелке были убиты британский военно-морской атташе капитан Френсис Кроми и сотрудник ВЧК Лисен; несколько человек ранены.
2 сентября в Москве Совнарком и ВЦИК объявили Советскую республику единым военным лагерем. В этот же день в Петрограде на основании внесудебного решения коллегии ПетроЧК были расстреляны пять человек по делу так называемой «Каморры народной расправы». Еще в мае комиссар ПетроЧК Юргенсон арестовал группу лиц, обвиненных в создании организации с таким мрачно-романтическим названием. Как сообщалось в большевистской печати, «Каморра» ставила своей целью осуществление «хулиганской, погромно-антисемитской и контрреволюционной» деятельности. Расплывчатая формулировка. По сохранившимся документам невозможно определить, существовала ли такая организация на самом деле, или ее выдумали Юргенсон со товарищи. К концу августа по этому делу было арестовано более 40 человек. После убийства Урицкого настал черед тех, кого комиссары объявили создателями подпольной организации.
5 сентября на совместном заседании Совета народных комиссаров и коллегии ВЧК был принят декрет о «красном терроре». Органы ЧК всех уровней могут выносить смертные приговоры единогласным решением своих коллегий и приводить их в исполнение немедленно. Санкционируется арест заложников – представителей социально чуждых классов и партий, которые, по решению ЧК и местных Советов, подлежат расстрелу с опубликованием списков расстрелянных в печати. Нарком внутренних дел Петровский тут же разослал исполкомам губернских Советов телеграмму, в которой требовал немедленного поголовного ареста правых эсеров, взятия «значительного количества заложников» из числа буржуазии и офицеров и немедленного расстрела «всех, замешанных в белогвардейской работе».
6 сентября в «Петроградской правде» была напечатана грозная речь нового председателя ПетроЧК Глеба Бокия: «Правые эсеры убили Урицкого и тяжело ранили Ленина. Всероссийская чрезвычайная комиссия решила расстрелять целый ряд контрреволюционеров, которые давно уже заслужили смертную казнь. Расстреляно всего 512 контрреволюционеров и белогвардейцев, из них 10 правых эсеров. Мы заявляем, что, если правыми эсерами и белогвардейцами будет убит еще хоть один из советских работников, нижеперечисленные заложники будут расстреляны». Далее – список: великие князья, министры Временного правительства, генералы…
Официально объявленный «красный террор» продолжался недолго: перед первой годовщиной Октябрьской революции объявили амнистию, заложников и прочих «политических» отпустили. Разумеется, необъявленный всеобщий террор на этом не закончился, наоборот, только малость отступил, как прибрежная вода перед приходом цунами. Но и результаты первой волны впечатляют. Только за сентябрь 1918-го, только в Петрограде и только органами ЧК, по данным секретных отчетов, было расстреляно более 800 человек. За октябрь – еще около 600. Это – далеко не все жертвы террора и даже не бо´льшая их часть. Ведь «расстрельным правом» были наделены комиссары продотрядов, суды ревтрибуналов… Да де-факто вообще все, у кого в руках было оружие. А оно в 1918 году было у всякого, кто хотел его иметь.
18 октября в «Петроградской правде» было напечатано очередное, уже привычное сообщение ПетроЧК: «За период времени от убийства Урицкого по 1 октября расстреляно…» Первые в списке – те, что проходили «по делу погромной организации „Каморра народной расправы“». Прочитав имена близких в расстрельном списке, их родственники могли утешаться тем, что инициатор дела, комиссар Юргенсон, отправился «в штаб Духонина» раньше, нежели его жертвы. Он был одним из четырех чекистов, расстрелянных за должностные преступления еще в августе. Небезынтересно заметить, что героя штурма английской миссии комиссара Геллера та же участь постигла в начале 1920 года: он был расстрелян за присвоение ценностей, изъятых во время обысков, и за связь с агентами Антанты. В годы Гражданской войны жертвами собственного репрессивного аппарата стали десятки питерских чекистов. Их начальство попало под нож революционной гильотины позже – в 1930-е годы. Комиссар госбезопасности третьего ранга, почетный работник ВЧК – ГПУ Глеб Бокий был приговорен к высшей мере наказания Военной коллегией Верховного суда СССР 15 ноября 1937 года.