20 июня 1918 года в Петрограде был убит Володарский. Главная загадка этого дела: почему именно он? Молодой человек, еще год назад никому не известный, никогда не бывший самостоятельным политическим лидером, не обладавший реальной властью, не занимавший ключевых постов даже в том условном, разваливающемся и тонущем в море революционной анархии государственном аппарате, на обломках которого балансировала советская власть. Он не был вождем озверевших солдат и вооруженных до зубов матросов-клёшников; он не руководил реквизициями и экспроприациями. Он был к моменту своей смерти всего лишь комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. Именно «всего лишь» – ибо тогда еще не сложилась могучая система обработки мозгов, которая будет именоваться «пропагандой» в сталинское, хрущевское, брежневское время. До гибели Володарского в раздираемой революцией стране реально существовал идеологический плюрализм, открыто действовали партии, выходили газеты всех цветов политического спектра. И на митингах еще можно было ругать большевиков, а на улицах во все горло распевать неуважительные частушки про Ленина и Троцкого.
Так что же за человек был застрелен на Шлиссельбургском шоссе неподалеку от Фарфорового завода 20 июня 1918 года?
Вацлав Володарский – это псевдоним; по-настоящему его звали Моисей Маркович Гольдштейн. Сыну заурядного еврейского портного, выходцу из черты оседлости, из подольского местечка Острополь, в звездном для него и роковом 1918-м всего-то исполнялось 27 лет. Лермонтовский возраст. В душе – великие амбиции талантливого человека, не нашедшего себе применения в филистерском удушье имперской окраины. В прошлом – изрядный путь бунтаря. Из шестого класса гимназии его выгнали за политическую неблагонадежность. Ему всего четырнадцать. 1905 год, революция, еврейские погромы. Вступил в Бунд – еврейскую революционно-националистическую организацию, потом перешел в РСДРП. Чем мальчишка мог быть полезен партии? Способностями агитатора. Несколько лет обращался с революционным словом к обывателям Подолии и Волыни. В 1911 году арестован и сослан в Архангельскую губернию, откуда вскоре эмигрировал в США. Там вступил в Американскую социалистическую партию и в Международный профсоюз портных (факт отчасти курьезный для будущего жизнеописания пламенного революционера). В мае 1917 года вернулся в Петроград, поначалу примкнул к меньшевикам-межрайонцам.
Бундовец, меньшевик, социалист-интернационалист, межрайонец… Можно не сомневаться: с такой партийной биографией в светлом советском будущем ему бы пришлось несладко. Может быть, чистки 1920-х годов и пережил бы, но уж в 1937-м точно отправился бы расстрельным путем вслед за прочими бывшими бундовцами, меньшевиками, а также и большевиками вроде Зиновьева, своего начальника и соратника по Петроградской коммуне. И не было бы тогда героя революции Володарского, а был бы «белобандит», «ренегат», «троцкистско-зиновьевский выродок». Не было бы поселка Володарский, Володарского моста, железнодорожной станции Володарская, многочисленных улиц, заводов, фабрик, названных его именем. Да, Моисею Марковичу повезло, что в тот роковой день 20 июня он решил-таки выступить на митинге рабочих Обуховского завода…
Летом 1917 года в бушующем Петрограде Володарский очень скоро узрел политическое бессилие соглашателей-меньшевиков. Примкнул к большевикам и уже в конце июля участвовал в работе VI съезда партии, стал членом ее Петроградского комитета. А в сентябре, на триумфальных для большевиков выборах, был избран в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. После октябрьских событий, в которых он, конечно, участвовал, но ключевой роли не играл, власть в стране и в столице продолжала меняться со все убыстряющейся скоростью. Володарский избран во ВЦИК Советов – почетно, но от власти далеко. Да он, похоже, не стремился к власти в ее классических, силовых формах. Его дело – слово. И талант его в полной мере мог раскрыться только в сумасшедших условиях революционного хаоса, дающего полную и безграничную свободу в обмен на жизнь.
Володарский – яркий публицист, успешный, как вскоре оказалось, организатор газетного дела, но прежде всего он – оратор. Выражаясь патетическим языком того времени, «трибун революционного народа». 1917 год, перевернув в России все, выдвинул совершенно новый тип словесного творчества: улично-митинговое говорение. Оно заключалось не в красноречии, не в заклинаниях, не в гипнозе, а в умении совпасть с настроением масс, выкрикнуть те слова, которые толпа хочет, но не может сотворить тысячами ртов. Спастись от штормовой волны можно, только удерживаясь на ее гребне; а со стороны кажется, что маленький человечек ведет волну за собой. Классические демагоги аудиторно-думского типа, все эти Милюковы, Гучковы, Шингаревы, Чхеидзе, Черновы, с их рассчитанным пафосом и тонкими риторическими приемами, совершенно потерялись перед разношерстным и страшным чудищем никем не управляемой уличной толпы. Гипнотические пассы Керенского тоже недолго нравились. К осени 1917-го хозяевами митингов становятся ораторы, соединяющие в речах сдержанную страстность манеры с безграничной преданностью идее разрушительной свободы. Троцкий, Ленин, Рошаль, Дыбенко… И Володарский.
Сочетание качеств публициста, организатора и митингового вождя обусловило назначение Володарского вскоре после Октября на должность, которой до сего момента не бывало в России, да, кажется, и во всем мире. Он становится комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. Всего полгода на этом посту.
Опыт взаимодействия с массами подсказывает: им, массам, нужно средство информации нового типа. С 1 февраля 1918 года по инициативе комиссара печати начинает выходить «Красная газета», дешевая (15 копеек, вдвое дешевле «буржуазных»), оперативная, информативно-содержательная и в то же время простая, доступная каждому рабочему, солдату, матросу. По сути дела, ее можно назвать первым подлинным средством массовой информации в России. Главный редактор и автор № 1 – Володарский.
Другое направление деятельности – борьба с «буржуазной» печатью. Методы – революционные. В мае по его инициативе запрещены многие петроградские газеты небольшевистского толка «за систематически ложные сообщения, помещенные в них в продолжение двух месяцев». Но время тотальной цензуры еще не пришло: 25 мая суд революционного трибунала отменил решение комиссара. Володарский, выступавший на суде обвинителем, заявил угрожающе: «Мы терпим буржуазную печать только потому, что еще не победили. Но когда мы в „Красной газете“ напечатаем „мы победили“ – с этого момента ни одна буржуазная газета не будет допущена». Ему оставалось воевать с инакомыслием всего 26 дней.
Работа работой, а воздух, которым он дышит, – митинги. Выступает чуть ли не ежедневно. В мае – июне Петроград уже охвачен голодом, продуктов нет даже для рабочих, заводы начинают бастовать. Диктатура пролетариата под угрозой. Зиновьев, Луначарский, Бадаев, Володарский – на рабочих собраниях и митингах. 20 июня очередные митинги должны состояться на Фарфоровом и на Обуховском заводах. После рабочего дня Володарский отправляется туда – и вот…
Об обстоятельствах гибели Володарского сохранились подробные показания его шофера Гуго Юргенса:
«…Из Смольного, около семи часов вечера, поехали на Фарфоровый завод. Я перед этим сказал Володарскому, что у меня мало бензина, на что он ответил: „Доедем и там достанем“. Мы приехали в районный Совет ОКРДО Фарфорового завода. Туда зашел Володарский и находился там минут восемнадцать… Мы поехали дальше: Володарский и с ним две женщины. Едва доехали до „Кассы“ – бензин кончился. Я сказал об этом Володарскому. Он вышел из машины с женщинами и хотел идти в районный Совет. Когда мотор остановился, я заметил шагах в двадцати от мотора человека, который на нас смотрел. Был он в кепке темного цвета, темно-сером открытом пиджаке, темных брюках… Бритый, молодой. Среднего роста, худенький, костюм не совсем новый, но, по-моему, рабочий… Приблизительно 25–27 лет… Когда Володарский с женщинами отошел от мотора шагов на тридцать, то убийца быстрыми шагами пошел за ними и, догнав их, дал, с расстояния приблизительно трех шагов, три выстрела. Направил их в Володарского и женщин, которые с тротуара убежали к середине улицы, а убийца побежал за ними. Женщины побежали к Совету, а Володарский, бросив портфель, засунул руку в карман, чтобы достать револьвер. Но убийца успел подбежать к нему совсем близко и выстрелить… в грудь. Володарский, схватившись рукой за грудь, отправился к мотору, а убийца побежал по переулку по направлению к людям. Когда раздались первые выстрелы, то я испугался и спрятался за мотор. У меня не было револьвера. Володарский подбежал к мотору. Я поднялся к нему навстречу и поддержал его. Он стал падать. Подбежали его спутницы. Посмотрели, что он прострелен в сердце. Потом я слышал, где-то за домом был взрыв бомбы. Володарский скоро умер. Минуты через три».
Рассказано с прибалтийским акцентом, но и с прибалтийской точностью. И все же есть тут некая странность, к которой мы еще вернемся.
Володарский убит. Убийце удалось скрыться. Утром 21 июня об этом кричали заголовки питерских газет. «Красная газета» вышла с огромным некрологом и с портретом своего создателя на первой полосе. На заседании Петросовета 22 июня председатель Совета комиссаров Союза коммун Северо-Западной области товарищ Зиновьев говорил: «Мы не знаем, кто убийца, но было бы желательно, чтобы из числа социал-революционеров никто не присутствовал на погребении». Лица, причастные к убийству Володарского, задержаны не были, но большевики без колебаний указали, кто виновен: правые эсеры.
Настоящего расследования не было, да и быть не могло. Новая власть не располагала сколько-нибудь работоспособным аппаратом сыска. Политические тучи сгущались, суля неслыханные бури. В Москве зрел бунт левых эсеров, их лидер Мария Спиридонова открыто призывала своих сторонников к револьверу и бомбе; июль грозил превратиться в левоэсеровский Октябрь. Сибирь и Урал стремительно отваливались от Советской республики; на Среднем Поволжье вооружался правоэсеровский Комитет депутатов Учредительного собрания; по всей Транссибирской магистрали хозяйничал Чехословацкий корпус; региональные самостийные правительства росли как грибы; казачьи атаманы превращались в независимых владык. Отдельные очаги Гражданской войны сливались в единый пожар. На этом грозном фоне проходили похороны Володарского. Первые похороны красного вождя. Вырабатывался новый атеистический ритуал.
«Еще с утра над городом повисли мрачные свинцовые тучи и льет непрекращающийся проливной дождь. Льет дождь и сливается со слезами горечи, злобы. Ибо плачет сегодня петроградский рабочий, провожая останки убитого вождя и трибуна своего… Вокруг Таврического дворца сплошная масса рабочих и красноармейцев… В Екатерининском зале, утопая в цветах, стоит гроб, окруженный почетным караулом. Из-за груды цветов выделяется почти неизменившееся лицо точно живого тов. Володарского с его характерной улыбкой. Беспрерывной чередой проходят мимо гроба сотни и тысячи рабочих, красноармейцев, женщин… Слышатся рыдания, клятвы. Цветы и венки берутся с гроба на память. У Смольного гроб был положен на специальный катафалк, воздвигнутый на грузовом автомобиле. Гроб окружают видные партийные рабочие; процессия двинулась к Марсову полю. Огромное поле запружено народом, в продолжение нескольких часов, несмотря на проливной дождь, поджидавшим прибытие процессии. Гроб ставится у могилы. Воцаряется жуткая тишина. Тихо проходят мимо бесчисленное количество рабочих делегаций, воинские части, конница, пехота и артиллерия. Вокруг могилы растет лес знамен. При спуске гроба в могилу с Петропавловской крепости дан пушечный салют в 21 выстрел».
Так описывали эти красные похороны большевистские газеты. Самая странная и пугающая деталь – улыбка на лице «точно живого тов. Володарского».
Имя убийцы было названо, когда улыбающийся мертвец уже окаменел в тяжести первых памятников. В 1922 году, во время известного судебного процесса правых эсеров, в кровавом злодеянии покаялся Григорий Семенов (он же Сергеев, он же Васильев; были, видимо, и другие псевдонимы), бывший руководитель эсеровской боевой организации. Озвученная им версия убийства стала в Советской стране официальной. И вместе с ней появилась вторая загадка этого дела, заключающаяся в личности нареченного убийцы.
Его биография до июня 1918 года поразительно похожа на биографию убитого. Родился в провинциальном Юрьеве (город Тарту в Эстонии) в том же году, что и Володарский; так же и в революцию принесло его на бурных волнах 1905 года. Первое время был связан с анархо-коммунистами, у которых обучился приемам террористической деятельности, а заодно освоил престижную тогда профессию электротехника. За попытку организации побега заключенных анархистов из Рижского централа был арестован и выслан в ту же Архангельскую губернию, куда двумя годами позже революционная судьба занесла Володарского. На Русском Севере будущие убийца и жертва не встретились, но зато Семенов познакомился здесь со ссыльным Авелем Енукидзе, большевистским боевиком, соратником и другом Сталина. После отбытия ссылки молодой анархист эмигрировал во Францию, вступил в партию эсеров. В 1915 году, в разгар Первой мировой войны, вернулся в Россию, пошел служить в армию, в электротехнический батальон. В дни Февральской революции участвовал в организации Советов в Риге; в апреле 1917 года в качестве делегата приехал на Всероссийское совещание Советов в Петроград, да тут и остался. Связи, приобретенные в ссылке, сыграли свою роль: Семенов становится членом исполкома Петросовета. Там уже работает Енукидзе, а скоро появится и Володарский.
Октябрьская революция развела их по разным лагерям. Правые эсеры становятся главными врагами большевиков. Семенов, член ЦК ПСР и руководитель Петроградской военной организации партии, приходит к мысли о неизбежности террористической борьбы с узурпаторами власти. Так, по крайней мере, он излагал свою политическую эволюцию впоследствии. «Я был убежден, что коммунисты, захватив власть насильственно, правят против воли народа; я был убежден, что они губят дело революции, объективно являются врагами революции, поэтому я считал, что все способы борьбы против них допустимы. Думал, что террористические акты на вождей Советской власти подорвут Советское правительство, ускорят переворот…» По его инициативе (теперь он действует под псевдонимом Сергеев) в мае 1918 года был организован «центральный боевой отряд» из полутора десятков боевиков. Цель – убийство Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров. Первой жертвой стал Володарский, его Семенов якобы застрелил сам; покушения на Урицкого и Ленина 30 августа того же года готовились под его руководством.
Впрочем, тут-то и начинаются неясности. О боевой организации и о ее роли в терактах мы знаем главным образом из показаний самого Семенова. Достоверность этих показаний весьма сомнительна. Есть основания полагать, что давал их вовсе не раскаявшийся террорист-заговорщик, а секретный агент ВЧК – ОГПУ, внедренный в эсеровскую среду.
Семенов был арестован в сентябре 1918 года, после убийства Урицкого и покушения на Ленина. В марте 1919 года освобожден, официально – по поручительству Енукидзе. А уже в апреле выполняет задания разведуправления штаба РККА и руководства ВЧК. В конце 1919 года участвует в образовании Центрального бюро меньшинства партии эсеров, которое пошло на сотрудничество с большевиками, внеся гибельный раскол в деморализованное эсеровское руководство. На процессе 1922 года подсудимый Семенов, скорее всего, выполнял очередное задание ВЧК, своими «чистосердечными признаниями» компрометируя партию и подводя под расстрельную статью соседей по скамье подсудимых. Не случайно он сам, приговоренный судом к расстрелу, был освобожден от наказания постановлением президиума ВЦИК и в дальнейшем продолжал служить Советскому государству. Но даже если допустить существование реальной боевой организации эсеров летом 1918 года и наличие у нее террористических планов, все равно загадочным остается выбор первой жертвы. Почему Володарский? Только потому, что палач и жертва так похожи – и по судьбам, и даже по внешности: оба «молодые, среднего роста, худенькие»?
Немотивированность убийства породила разные слухи. У обывателя всегда существуют две версии всякого преступления: любовная драма и корысть. Говорили об убийстве из ревности, толковали о каких-то деньгах и ценностях, которые якобы партия доверила Володарскому и которые он похитил. Ни то ни другое никак не вяжется ни с личностью убитого, ни с условиями времени. Ревность считалась в революционных кругах недопустимым атавизмом, буржуазным чувством. Деньги ничего не стоили в охваченной голодом и разрухой Советской республике.
Вернемся к показаниям Юргенса и к той странности, что присутствует в них. Автомобиль Володарского отъехал от районного Совета Фарфорового завода и вскоре остановился, так как кончился бензин. Убийца находился рядом – в двадцати шагах от внезапно заглохшего мотора. Но ведь такую остановку невозможно было предвидеть заранее, а значит, убийца оказался на месте преступления случайно. Если бы он ждал Володарского – он ждал бы у входа в здание Совета. Впрочем, и это маловероятно: ведь комиссар печати направлялся на митинг рабочих Обуховского завода. Судя по всему, заезд на Фарфоровый завод заранее не планировался. Там в это время находился Зиновьев, и Володарский, по-видимому, заехал, чтобы перекинуться с ним парой слов, решить какой-то оперативный вопрос. Этому соответствует и продолжительность его пребывания в Совете Фарфорового завода: 18 минут, как определил пунктуальный Юргенс. Значит, неведомый террорист, вооруженный револьвером и бомбой (о взрыве, произошедшем «где-то за домом», упоминает все тот же свидетель), готовил смерть вовсе не Володарскому. А кому?
Возможно, Зиновьеву. Хозяин красного Петрограда, соперник Ленина и Троцкого в борьбе за лидерство в партии большевиков был куда более желанной целью для политических заговорщиков, чем Володарский. Вполне возможно, что неведомый террорист направлялся к Совету Фарфорового завода, зная, что там должен находиться Зиновьев. Не дойдя до Совета нескольких сот метров, он увидел внезапно остановившийся автомобиль и выходящего из него комиссара («на моторах» в те дни только комиссары и разъезжали). Возможно, он принял Володарского за Зиновьева. Но тогда убийца никак не Семенов, знавший их обоих в лицо, а какая-нибудь мелкая сошка, рядовой боевик или террорист-одиночка. (Кстати, показания Юргенса заставляют предположить, что убийца не был знаком Володарскому, ибо тот никак не реагировал на приближение догоняющего его человека. Еще один штрих, делающий версию об убийце Семенове несостоятельной.)
Может быть и другое: террористу было все равно, в кого стрелять, лишь бы продырявить пулей комиссарскую тужурку. Такая анархическая самодеятельность вполне в духе того лихого времени. Случайно выдался удобный момент, а револьвер всегда под рукой. Вообще, в деле много неясного. Зачем убийца погнался за женщинами? И этот взрыв бомбы за домом… В любом случае версия о теракте, заранее подготовленном и осуществленном по плану, кажется маловероятной. Скорее всего, она, как и многие мифы революционной эпохи, родилась потом, когда у победителей появилась возможность морально и физически разделаться со своими недавними соратниками и соперниками.
Через два месяца после гибели Володарского власти Советской республики объявили о начале «красного террора». То утихая, то вспыхивая опять, адский огонь репрессий будет пожирать российский народ в течение трех с половиной десятилетий. Жертвой его станет и сотрудник советской разведки бригадный комиссар Григорий Иванович Семенов: в 1937 году Военная коллегия Верховного суда СССР приговорит его к расстрелу. Одним из пунктов обвинения будет организация и осуществление убийства Володарского.