Не так давно бойкие московские политпиарщики выдумали для Петербурга бренд: «Криминальная столица России». Принцип – «держи вора!», задача – «перевести стрелки». Криминальной столицей любой страны является ее реальная политическая столица, средоточие активных людей, амбициозных идей, неправедных денег и коррумпированной администрации. Сегодня Москва управляет российским криминалом, и чем жестче официальная вертикаль власти, тем очевиднее и теневая зависимость региональных преступных миров от федерального криминального центра. Был и Петербург – Петроград главным штабом российской преступности – пока оставался столицей России. 1917 год и начало 1918-го – звездный час и политический триумф питерского криминала. Когда советское правительство умчалось в Москву, Петроград как-то сразу изменился, вылинял, притих. Преступность на брегах Невы не угасла, но стала заметно мельчать, приобретать провинциальные завитушки, теряя при этом вселенский размах.
Петроград той весны разительно отличался от осеннего. Как будто в снежный и сумрачный тоннель зимы ворвался молодой, полный безумной энергии город, а вынырнул на мартовский свет другой – опустошенный, постаревший. Вечерами на улицах темно: фонари побиты и топлива нет. Схлынули вооруженные толпы солдат и матросов. Одни из них ушли на зыбкий германский фронт, под Нарву, Псков и Гомель, где и после подписания «похабного» Брестского мира было неспокойно; другие умчались в шумных и прокуренных эшелонах на Украину – поддерживать неустойчивый Всеукраинский ЦИК Советов против гайдамаков Петлюры и Скоропадского; иные вовсю резали «буржуев» на Дону и вели с переменным успехом бои против добровольцев Корнилова и Деникина. С 11 марта в течение двух недель от перронов Николаевского (ныне Московского) вокзала один за другим отходили правительственные поезда, увозя в Москву комиссаров, совработников, служащих народных комиссариатов и министерств, вновь созданных управлений и недоупраздненных департаментов. Да и простым обывателям, тем «цыпленкам жареным», которые пели о себе в песенке: «Я не советский, я не кадетский, я просто мирный гражданин», нечего было делать в голодном, промерзшем за зиму, опустошенном грабежами и реквизициями Петрограде. По весне начался исход жителей из города.
Продовольственный дефицит, нараставший в течение осени – зимы, весной обернулся настоящим голодом. Стали исчезать пресловутые «хвосты» – очереди, появившиеся у дверей продовольственных и мелочных лавок еще до революции и пышно разросшиеся в 1917 году. Исчезли потому, что покупать стало нечего. Основные продукты, а именно хлеб, капуста, огурцы, изредка солонина и сушеные овощи, распределяются отныне в ничтожных количествах по карточкам и по твердым ценам. Остродефицитны спички, мыло, свечи и керосин; скоро и их будут распределять по карточкам. Свободная торговля превратилась в спекуляцию, борьба с которой ведется сурово: полное название ЧК в то время – «Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». Не покладая рук работает Продовольственная комиссия Бадаева; под ее началом красногвардейцы осуществляют ежедневные обыски и конфискации припрятанных частниками запасов; когда все, что можно было, выгребли – комиссия была ликвидирована (20 марта).
Среди официальных сообщений, публикуемых органами советской власти в Петрограде, вести о продовольственном снабжении занимают первое место. Несмотря на ежедневные извещения о том, что в сторону города отовсюду, с Дона, из Поволжья и Сибири, движутся эшелоны с продовольствием, ясно было: ситуация критическая.
16 марта объявлено о проведении городской «переписи едоков». На сей момент, сообщала «Петроградская правда», в городе выдается 2 миллиона 100 тысяч основных продкарточек и около 900 тысяч дополнительных. Это слишком много! Есть подозрение, что несознательные граждане пользуются чужими и лишними карточками или получают их необоснованно.
17 марта опубликовано постановление Центральной Управы петроградского Продовольственного совета: шоколад и какао отпускать только по рецептам врачей в количестве не более 1 фунта (410 граммов) какао и 2 фунтов шоколада на одного человека в месяц. 10 марта «Красная газета» пишет о молочном кризисе в городе; молоко к этому времени отпускалось по карточкам только детям до трех лет. 19 марта принято решение о перерегистрации организаций, получающих и распределяющих это «детское» молоко. 13 апреля Молочная комиссия 1-го Городского районного совета доводит до сведения граждан: молоко будет отныне выдаваться лишь по предъявлении выписки из домовой книги о числе членов семьи и о заработках родителей. Надо полагать, младенцы из «буржуазно-помещичьих» семей остались-таки без молочка.
В те же дни установлены твердые цены на конину: оптом – 40 рублей пуд, в розницу первый сорт – рупь двадцать четыре, второй сорт – рупь шестнадцать. С немалой гордостью власти сообщают, что запасы конского мяса в городе неограниченны. Еще бы: велики конюшни в гвардейских полках да в особняках буржуев, а кормить лошадушек все равно нечем.
Хуже всего положение с хлебом. Мартовская норма выдачи по карточкам: четверть фунта, 100 граммов на едока. Но и это – много. В середине апреля снизили до 1/8 фунта. К майским праздникам – подарок: снова четвертушка. Нехватка хлеба породила постановление, грустное по содержанию и курьезное по стилю: «Об отпуске муки гражданам евреям в связи с приближающимся праздником пасхи. Ввиду приближающегося праздника пасхи, в течение которого граждане евреи, согласно религиозным установлениям, не употребляют в пищу хлеба, Центральная Управа петроградского Продовольственного совета, вследствие ходатайства Еврейской общины города Петрограда, постановила выдать гражданам евреям муку на пасхальные дни».
Ледяное дыхание революционной диктатуры чувствовалось всюду. С 1 марта запрещен оборот золотых изделий. Согласно этому постановлению, все золотые вещи в ювелирных магазинах, на рынках и даже на улицах (?!) должны быть переписаны, убраны с витрин и изъяты из продажи. В скором времени начнется конфискация желтого металла. Отчасти эта мера была вызвана необходимостью платить золотом огромную контрибуцию Германии; но населению от этого не легче. Весной 1918-го в Петрограде закрылись все ювелирные лавки и мастерские, мастера и подмастерья сделались спекулянтами и (или) безработными.
Вслед за тем Петроградская трудовая коммуна (как теперь стали именовать красный Питер) приступает к «социализации» жилья. «Петроградская правда» от 17 марта ставит Кронштадтский Совет рабочих и матросских депутатов всем в пример: там уже было предприняли попытку отнять всю недвижимость у владельцев и построить жилищный коммунизм. Удалось, однако, не сразу и не всё. «Предполагалось сначала, – пишет газета питерских большевиков, – в этой области осуществить полностью коммунистический строй, предоставив пользование квартирами общинам, устроив общие кухни и столовые. Но временно пришлось отказаться от этого ввиду неприспособленности квартир». В Питере в это время вовсю осуществляется конфискация домов за неуплату домовладельцами сурового «единовременного сбора в пользу города и текущих расходов на содержание недвижимого имущества». К концу марта таким путем «социализировано» около пятисот домов.
Национализированы аптеки. Установлены твердые цены на металл. Закрыты все заведения, где допускаются азартные игры. Пресекаются слухи о разрешении торговли спиртным: сухой закон, введенный царским правительством, остается в силе. Въезд в Петроград и выезд из города жестко ограничен с начала февральского наступления немцев. Ежедневно на Москву продается не более 1500 билетов, на Вологду – Вятку – Пермь – 1000, на Мурманск – 300; и то только по предъявлении разрешения от Центральной коллегии по эвакуации и разгрузке Петрограда при Петросовете. Для жителей пригородов введены удостоверения на проезд в Питер.
Наряду с этими произвольными или вынужденными, но вполне идейно-коммунистическими мерами большевистское руководство Петрокоммуны начинает наводить порядок и в отношении своего недавнего союзника: революционно-анархического элемента. Под предлогом необходимости вооружения частей Красной армии на фронтах, в марте Петросовет принимает постановление о регистрации и изъятии оружия у всех жителей Петрограда. Больше года, с февраля 1917-го, «революционные массы», люди в серых шинелях и черных бушлатах, гордо ходили по городу, перепоясанные пулеметными лентами, с оружием в руках. Теперь даже балтийские матросы, «краса и гордость революции», при отъезде из Петрограда обязаны сдавать все оружие, кроме револьверов. То есть винтовки, гранаты, пулеметы и маузеры. Конечно, подчинились далеко не все. Видимо, отчасти поэтому носить «при боку» маузер в годы Гражданской войны было особенно престижно. Плевать, мол, нам на всякую власть.
Необходимость разоружения анархистов диктовалась лишь отчасти политическими соображениями; в гораздо большей степени это была вынужденная мера в начавшейся жестокой борьбе большевистской диктатуры с криминалом. Впрочем, надо учесть, что, предав проклятию Брестский мир, левые эсеры сближаются с анархистами в противостоянии большевикам; в их боевые отряды открыт путь уголовному элементу: став борцом революционной анархии, он перестает быть преступным. К апрелю 1918 года вопрос стоял так: кто одолеет – полууголовная вольница под черным знаменем анархии или красная большевистская диктатура? Война с криминалом становится для большевистской власти составной частью политической борьбы за выживание.
В ночь с 12 на 13 апреля после непродолжительного сопротивления были разоружены анархистские формирования в Москве; руководители федерации анархистов арестованы. Поводом послужили многочисленные произвольные «экспроприации», вплоть до ограбления Красного Креста и разгрома складов Земского союза. В Питере в это время буйства анархистов несколько поутихли по сравнению с февралем, и все же… 25 марта грохнул взрыв в квартире № 21 дома № 11 по Большой Московской улице. Оказалось, сочувствующий анархистам матрос Ведерников пришел в гости к приятелю; с собой, как положено настоящему приверженцу «матери порядка», притащил несколько бомб. Чем там занимались гость и хозяева – неизвестно, но одна штуковина взяла и взорвалась. Присутствующие отделались легкими травмами. При схожих обстоятельствах был ранен некий Тарасов, доставленный в Мариинскую больницу 8 марта: его шарахнуло осколками гранаты, взорвавшейся в помещении известного анархистского клуба на Коломенской улице, дом № 15.
Последний эпизод стал одним из поводов для разоружения анархистов в Петрограде, осуществленного силами ЧК в день рождения Ленина, 22 апреля. Тем же вечером на заседании Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий восклицал, ядовито именуя анархистов «господами»: «В клубе на Коломенской улице эти господа производили практическое обучение делу метания ручных гранат. Вообразите, каково себя чувствовали жильцы этого дома, которые, бросая всё, уезжали отсюда чуть ли не под открытое небо!»
Пафос речи главного питерского чекиста именно в том, что организации анархистов стали «крышей» для самого злостного криминала и спекуляции. «Флагом анархии, – продолжал он, – прикрываются весьма темные элементы, совершившие целый ряд уголовных преступлений». Вот и еще пример на эту тему: «Последователи анархических идей в федерации анархистов за Московской заставой всю свою идейную энергию целиком вкладывали во вполне мирное дело торговли похищенной кожей и прочими „реквизированными“ продуктами». Итог речи звучит и как оправдание своих действий, и как политическое обвинение: «Мы лишь стремимся к… очищению идейного анархизма как такового от тех уголовных примесей к нему, которые в результате приводят к тому „анархизму“, на который с надеждой смотрит вся насторожившаяся контрреволюция» (Петроградская правда, 23 апреля 1918 г.).
Политический криминал доживал последние месяцы в Петрограде. Пошла на убыль и волна грабежей. Пик пришелся на февраль: только за неделю с 10 по 17 февраля налетчики награбили всякого добра на 10 миллионов рублей, при этом около 30 человек были убиты и столько же ранены. В марте наступило относительное затишье. Руководство Петрокоммуны склонно было объяснять этот факт ужесточением репрессий: с февраля месяца действовало постановление ПетроЧК – расстреливать грабителей на месте преступления. А может, грабить стало нечего? Впрочем, к концу месяца громилы снова зашевелились. Характерная особенность весны 1918-го: грабителей все меньше интересуют стремительно обесценивающиеся деньги; на первое место в голодном городе выходят «натуральные», главным образом продовольственные грабежи.
1 марта обчищен магазин Мясниковой на Большой Монетной, дом № 19; похищено товару немного – всего на 819 рублей. Того же числа пострадала лавка на Английском проспекте, дом № 66, пропало продуктов на 450 рублей. Из кооперативного магазина домов Волкова кладбища, что на Расстанной, дом № 23, стащили три пуда сахарного песка, ящик шоколада (заметим: без рецепта врача) и один пуд воблы (к пиву, надо полагать). 5 марта на Резвом острове из двух хранилищ-ледников акционерного общества Шотландской компании сперли пять бочек селедки и несколько кусков сукна. Измельчали преступники! Впрочем, не совсем: 21 марта, например, неизвестные серьезные люди навестили кооператив Военно-промышленного комитета на Большой Монетной, дом № 13, откуда не поленились вынести продуктов и вещей на 20 тысяч рублей. День весеннего равноденствия ознаменовался еще одним нешуточным делом: группа вооруженных грабителей ворвалась в контору «недорезанного буржуя», финансиста Перля, что на Большой Подьяческой. Там как раз считали наличность. Захватив оную – около 300 тысяч рублей, – налетчики скрылись.
Все это выглядит как-то провинциально. Иногда курьезно. Не грозная поступь истории гремит, а бытовая сермяжная основа выглядывает. Вот городская власть доводит до сведения граждан, что «теперь к денатурированному спирту, предназначенному для горения, будет примешан сильный яд (не уточняется какой. – А. И.-Г.), действующий крайне разрушающе на организм человека. Еще и еще раз… население предостерегается от употребления денатурата». А вот «Красная газета» от 3 марта не без сардонического юмора пишет: «Доставленный как труп, с огнестрельной раной, ярославец Морозов в прозекторской Мариинской больницы ожил и был положен в палату». Или такой случай: некто Ефим Котенков, проживающий в доме № 52 по Тамбовской улице, попросил «хорошо знакомого товарища» отнести к нему, Котенкову, домой корзину с вещами. Не знаем, по каким надобностям он сам отлучился, но, возвратившись к себе на квартиру минут через пять, обнаружил пустую корзину, валяющуюся в углу. Шмотки из нее – а именно шуба стоимостью рублей шестьсот и прочее – бесследно исчезли. Вместе с ними исчез и «хорошо знакомый товарищ».
А то случались криминальные курьезы и трагедии на любовной почве. Революция революцией, а мелодрама мелодрамой. 1 марта под золочеными куполами прекрасной Владимирской церкви происходило венчание. Торжественная и благолепная церемония была внезапно прервана самым кощунственным образом, прямо как в кино: некая дамочка, бывшая возлюбленная жениха, растолкав толпу, подбежала к аналою; в ее руках дымилась склянка с серной кислотой. Безумная ревнивица уже размахнулась, дабы плеснуть едкую жидкость в лицо счастливой сопернице, однако жених оказался человеком бывалым и, выхватив из кармана свадебного костюма револьвер, выстрелил – раз, другой, третий. Несчастная упала замертво: пуля пробила ей голову. Репортер «Красной газеты» добавляет: «Тут же нечаянным выстрелом была ранена молодая девушка из любопытных». Жених, воспользовавшись паникой и суматохой, скрылся, избежав таким образом и ареста, и уз Гименея.
Да, весна – пора любви и связанных с ней эксцессов даже во время социальной революции. «Новая петроградская газета» сообщает: 3 апреля в гостинице «Монрепо» на улице Жуковского, дом № 7, некто Наездников из ревности убил девицу Клавдию Егорову и сам застрелился. Через несколько дней сложная криминальная драма на любовно-бытовой почве разыгралась в доме № 30 по тихой и респектабельной Таврической улице. Жили там муж и жена Кручковы; видимо, не очень ладно жили: муж ревновал супругу. К мадам Кручковой пришла в гости подруга, некая Геллер. Посидели, поболтали, пошли, по их словам, в кинематограф. А может, и не в кинематограф. Доподлинно сказать трудно. Во всяком случае, вернувшись, подруги застали мужа, гражданина Кручкова, в страшном возбуждении и ярости. Завязался крупный разговор, в ходе которого обезумевший супруг схватил револьвер и несколько раз выстрелил в жену. Гражданка Геллер бросилась к нему, пытаясь вырвать оружие, но тут же получила пулю. Увидев лужи крови и двух распростертых на полу женщин, Кручков выстрелил в себя. Муж и жена скончались в тот же день в больнице; Геллер отделалась испугом и неопасным ранением в руку.
Вообще, приходится признать: к весне 1918-го, задолго до главных ужасов Гражданской войны, ценность человеческой жизни девальвировалась страшно. И преступники, и стражи революционного правопорядка, и простые граждане без раздумий пускали в ход оружие, без колебания убивали. Если еще зимой большинство ограблений обходилось без пролития крови, то весной складывается иная картина.
Двое грабителей проникли в квартиру генеральши Руманович, перерезали горло хозяйке, забрали на значительную сумму ценных вещей, денег и процентных бумаг и попытались скрыться. Благодаря оперативным действиям комиссара Рудзиса обнаружены. При задержании Рудзису едва-едва удалось предотвратить самосуд, который готова была совершить собравшаяся толпа.
Убита некая Роха Дах, 66 лет, владелица медно-котельной мастерской. Труп старухи со связанными руками и петлей на шее обнаружил в мастерской работник. В помещении – следы ограбления.
В церковном доме Смоленского кладбища совершено зверское убийство: старуха-мать и трое ее сыновей убиты ударами тупого орудия, предположительно полена, по головам. Зачем убиты – непонятно, грабить в доме было нечего.
Возле Пискаревки в сугробе найдены трупы двух китайцев; руки связаны, у одного ножевое ранение в горло, у другого – в область сердца. Убийство, по-видимому, результат криминальных разборок между соотечественниками.
9 марта в Новом Петрограде (на Голодае, в районе пересечения нынешнего проспекта КИМа и Железноводской улицы) обнаружен труп женщины лет двадцати пяти со связанными руками и следами удушения. По свидетельству очевидцев, убитая была привезена на автомобиле и выброшена из него еще теплой. По-видимому, ограблена.
21 марта найдена убитой в собственной квартире на Николаевской улице, дом № 6, гражданка Евдокия Миронова, торговка кокаином. Убил, вероятно, кто-то из клиентов.
28 марта – страшная находка; «повезло» мальчишкам, шнырявшим возле железнодорожных путей у станции Обухово. Они нашли труп со следами насильственной смерти, засунутый в чехол от матраса. О состоянии трупа говорит тот факт, что даже пол убитого установить не удалось. Мальчишки сначала обрадовались: думали, в мешке мясо.
А вот душещипательная история, сочетающая в себе элементы кинематографической мелодрамы и грязной уголовщины. 26 марта, во вторник, в Управление уголовного розыска сообщили: на огородах где-то в районе Пороховых найден труп девушки лет восемнадцати в дорогом кружевном белье, без верхней одежды. Покойная, по-видимому, была сначала задушена, затем ограблена и раздета. Ее удалось опознать: Анастасия Емельянова, «девица демимонда», по словам репортера «Петроградской правды». Некоторое время назад Анастасия познакомилась с обаятельным молодым красавцем, путейским инженером Петровым; с ним проводила время весело и беззаботно (насколько это возможно было в те голодные и беспокойные дни). В один прекрасный мартовский вечер Петров заехал за своей возлюбленной, и они отправились то ли в кинематограф, то ли кататься за город на автомобиле. По свидетельству очевидцев, на девушке в тот вечер было надето много дорогих украшений. Более Анастасия домой не возвращалась. Подозрение сразу пало на Петрова; при задержании у него обнаружили важную улику: драгоценный браслет с руки убитой. Инженера задержали по подозрению в убийстве…
Это преступление наверняка привлекло бы жадное внимание петроградской публики – если бы той весной публика была способна реагировать на что-нибудь, кроме известий о размере продовольственных пайков и сообщений о наступлении немцев по всем направлениям. А потом, в мае – июне, развернулась тотальная Гражданская война, страна потонула во мраке белого, красного, черного и зеленого террора. Чем закончилось дело об убийстве несчастной гражданки Емельяновой, восемнадцати лет, безработной, из бывших дворян, так и осталось неизвестно.