В России Масленица начиналась после Вселенской субботы, в которую поминали усопших родственников. Народ предавался, как пишут историки, «масляничным удовольствиям, катаньям с гор на санях, попойкам и пиршествам, а встарь – даже кулачным потехам». Иногда считают Масленицу отзвуком римских сатурналий, которые перешли в другие страны, где смешались с местными обычаями. Но скорее следует возводить её к древнеславянскому празднику весны. Во всяком случае, в народе бытует обычай называть Масленицу «честной», «широкой», печь блины (не символ ли весеннего солнца?) и вообще проводить неделю в своё удовольствие. Ведь дальше наступают сорок дней Великого поста.
Сначала петербургская Масленица ничем не отличалась от, скажем, московской или тамбовской. Но постепенно она начинала приобретать собственные, «столичные» черты. Так, традиционная масленичная ярмарка шумела и гуляла под самыми окнами царского дворца – на Адмиралтейской площади. Только в 1875 году балаганы перенесли на Царицын луг (Марсово поле), а с 1896 года масленичные гуляния проходили уже на Семёновском плацу, близ Царскосельского (Витебского) вокзала. Плац был огромный, начинался он сразу за казармами Семёновского полка и тянулся до Обводного канала между Звенигородской улицей и Царскосельской железной дорогой. Здесь в масленичную неделю строились балаганы, карусели, ларьки с игрушками и сладостями. Поездка на карусели стоила 3 копейки. Такие гулянья на Семёновском плацу посещал в основном простой люд. Аристократы привозили детей посмотреть на веселье, но не выходили из экипажей.
Масленичное гуляние на Царицыном лугу
С воскресного вечера масленой недели на улицах Петербурга слышался новый, непривычный звук – серебристое дребезжание. Это в город приезжали «вейки» – финские извозчики, и на целую неделю катание на «вейках» становилось любимым развлечением петербуржцев, особенно детей. «Если будешь пай-мальчиком, – говорила няня маленькому Александру Бенуа, – то и тебя повезут кататься».
По свидетельству Льва Успенского, «вейкко» по-фински значит «брат, браток, землячок». Но для жителей столицы это слово означало «веселый масленичный извозчик». Лохматые низкорослые лошадки были запряжены в лёгкие сани или в обычные сельские розвальни. Сбруи украшались ленточками, голосистыми колокольчиками и бубенцами. Иная лошадёнка вся тонула в пестрых тряпочках и в звенящей меди; уже издали слышался жизнерадостный звон. «Вейкины» саночки были до того низкими, что, даже когда они переворачивались на крутом повороте, ушибиться, падая с них, было трудно. От такой «опасности» становилось только веселее. Над вейками посмеивались, о них рассказывали всякие забавные истории, но все эти семь дней никто не хотел ездить на скучных извозчиках – все катались на вейках.
Правда, у финских извозчиков был свой характер. Невозмутимый финн мог, сторговавшись за четвертак, остановиться где-нибудь в чистом поле между Озерками и Шуваловом и заявить: «Слезай. Уже двадцать пять копеек». И ничем (кроме нового четвертака) нельзя было сдвинуть его с места.
В 1900 году, говорит статистика, в Петербург на масленую неделю съехалось аж 4755 извозчиков-веек.
Контрастом весёлым вереницам веек служило чинное масленичное катание «смолянок». Воспитанницам Смольного предоставлялись придворные экипажи с кучерами и лакеями в треуголках и красных ливреях. В каждое ландо была впряжена четвёрка белых лошадей. Кареты объезжали ярмарочную площадь, девушки с любопытством рассматривали веселящийся народ, но, конечно, из экипажей не выходили. Впрочем, даже такая чинная поездка была для них приключением.
Несколько слов о традиционных блинах. Они становились темой юмористических масленичных рассказов, вызывая иногда шутливый протест. Так, автор «Синего журнала» А. Аркадский пишет: «Мне хочется здесь говорить о людях, которые не любят ни блинов, ни масленицы… для меня эти люди всегда остаются в ореоле тихой и нежной задумчивой прелести. Не любят блинов преимущественно робкие, с матовым цветом лица и с тонкой талией, барышни, читающие перед сном Надсона и уголовные романы. В блинах эти кроткие существа видят нечто такое земное, такое грубое и фундаментальное, что может своим прикосновением навсегда оскорбить девичью душу». И далее: «Я лично не знаю, как к вопросу уничтожения блинов относятся другие, но у меня были тяжелые моральные переживания из-за этих круглых кусков теста. В детстве я огорчался, когда мне их не давали в достаточном количестве, в юношестве – за то, что давали со сметаной, а не с наливкой, в более же зрелом возрасте блины разлучили меня с любимой женщиной: это было в тот день, когда я увидел её взволнованную, покрасневшую, с лихорадочно горящими глазами, ожидавшую около кухни свежих горячих блинов». В конце фельетона автор поднимается до обличительных высот: «Вообще я не представляю себе более циничной, скверной и убивающей душу картины, чем группа молодых девушек, дожидающихся блинов».
Подозреваю, что, сдав в журнал свое масленичное сочинение, А. Аркадский отправился в гости, где с удовольствием скушал десяток-другой блинов с икоркой, стерлядью, сметаной и т. д.
Итак, Масленица. Последний зимний праздник, преддверие весны. Смесь христианских обычаев и языческих обрядов. К языческим относится представление Масленицы в виде соломенного чучела, сжигание его или бросание в воду. Христианство ввело в обычай посещение кладбища, Прощёное воскресенье. Правда, иногда считается, что сжигание Масленицы есть не что иное, как символ торжества христианства над язычеством.
Веселые масленичные дни всегда вызывали осуждение как католической, так и православной церкви. Известно, что папа Иннокентий XI сократил время масленичного римского карнавала до восьми дней и хотел вообще уничтожить его. Так же поступил один из русских патриархов. Но Масленица выстояла, пережила все гонения, и в праздничную неделю мы, как и наши предки, будем печь блины и принимать гостей. Недаром народная пословица напоминает нам, что хорошая жизнь это «не житьё, а масленица».