Нет, нет. Я не о тех лакомствах, которыми балуют своих домочадцев настоящие хозяйки раз в году – в Светлое Христово Воскресенье. Хотя и о них тоже. Действительно – какой праздник без кулича и пасхи. Даже в не столь давние атеистические времена вдруг появлялись перед Пасхой на прилавках кособокие шедевры Общепита под стыдливым названием «Кекс “Весенний”». Никого это не обманывало, и на вопрос покупателя: «Куличи есть?» – отвечали просто – протягивали ему этот самый кекс.

А творожная сладкая масса, которая так и называлась «Масса сладкая творожная», – как она быстро исчезала из продажи за неделю до Пасхи. И, намазав ломтик кекса «Весенний» сладкой творожной массой (если повезет, то с изюмом), простой советский человек приобщался к Святому Празднику. Это если у него не было бабушки…

Бабушка вставала чуть свет и долго доставала с верхней полки буфета высокие жестяные формы («От мамочки, Царствие ей Небесное, остались…»). Потом на свет извлекались потемневшие от времени дощечки с выдавленным на них «ХВ». А потом начиналось таинство смешивания муки и яиц, кружили голову умопомрачительные запахи кардамона, корицы, лимонной цедры… Всё это подходило, доходило, начинало походить на кружевную пену, ставилось в духовку, и наконец по квартире шла тёплая душистая волна – тёмно-коричневые куличи аккуратно выстраивались в ряд на белом полотенце. Каждому члену семьи полагался свой маленький кулич, а один большой был общим.

К тому времени на гарднеровском фарфоровом блюде уже высилась сливочно-белая творожная горка, благоухающая ванилью, и бабушка, ворча, что творога теперь такого нет, как надо, а масло – так вообще химия, прижимала её теми самыми дощечками-формочками, превращая горку в пирамидку.

А в большой кастрюле булькало таинственное варево, запаривалась луковая шелуха, от которой обычные белые яйца превращались в золотистые пасхальные…

Но я всё-таки не только об этом…

Есть особые приметы петербургской Пасхи. Это прежде всего горящие по углам Исаакия гигантские светильники. Это тревожная сырая ночь, когда ветер с Невы пытается погасить свечки, которые несут домой из церкви, бережно прикрывая ладонью. Когда-то с такой свечкой петербуржец шел из «своей» церкви, ближней к дому – Владимирской, Покровской, Введенской… Или из старой церкви Пресвятой Троицы, что на левом берегу Невы, недалеко от того места, где потом построят станцию подземной железной дороги со странным названием «Пролетарская»…

В народе её называют «Кулич и Пасха» из-за необычной формы: сама церковь – цилиндр, часовня – пирамида. Действительно, похоже. И ещё похожа эта церковь на светский парковый павильон. Так и видишь её в окружении зелени, в одном из уголков парка. А ведь так и было. Трудно себе представить, но в середине XVIII века все эти места по левому берегу Невы были обширными загородными поместьями. Это сейчас здесь нагруженная трасса проспекта Обуховской обороны (когда-то Шлиссельбургского тракта), асфальт, заводские корпуса. А тогда – село Александровское и усадьба генерального прокурора Святейшего синода князя Вяземского.

Церковь Святой Троицы («Кулич и Пасха»)

И вот в 1783 году князь Александр Алексеевич получает разрешение построить в своем загородном имении каменную церковь. Для её постройки приглашается архитектор Николай Александрович Львов. По легенде, идея «Кулича и Пасхи» принадлежала вельможному заказчику, но, может быть, Львов просто осуществил свою мечту – воссоздать архитектурные формы, поразившие его во время путешествия по Италии. Как бы то ни было, в 1785–1787 годах церковь построили, причём деньги на строительство отпустила сама Екатерина II. Поэтому на мраморных досках между колоннами поместили её вензель.

Интересным человеком был архитектор Николай Александрович Львов. Во-первых, архитектором он, строго говоря, не был – специального образования не получил. Во-вторых – он не учился ни на механика, ни на музыканта, ни на живописца, ни на поэта, в конце концов (на последнего, правда, вряд ли кто выучит). Но ему удавалось всё. «Не было Искусства, к которому он не положил тропинки…» – говорили современники. Гаврила Романович Державин восхищался им: «Он имел весьма легкое и приятное дарование, так что, когда зачинал что-нибудь, то казалось, без всякого труда и будто сами Музы то производили». Настоящий человек эпохи Возрождения.

После смерти Львова Державин посвятил ему пронзительное стихотворение «Памяти друга»:

Мне кажется, что был Николай Львов счастливым человеком – мужем, отцом, другом. Наверное, любил весёлую шутку, бокал хорошего вина… Всё ему было интересно, в том числе и новые методы строительства. Так, Приоратский дворец в Гатчине построен им по совершенно необычной технологии. Материалом послужила земля, которую сильно утрамбовывали в специально сделанных опалубках, прослаивали связующим раствором, а затем снова засыпали и утрамбовывали землю. Дворец стоит до сих пор. Так же как и церковь Пресвятой Троицы, счастливо избежавшая в советские времена судьбы многих и многих храмов.

При другом стечении обстоятельств эта церковь могла стать «своей» и для меня: до войны недалеко от неё жили мои дедушка с бабушкой, родился мой отец. Потом семья переехала, осела в другом городе, но кое-какими воспоминаниями ленинградского детства отец со мной поделился. Как ездили «на природу» в деревню Мурзинку, например. Или как в 1924 году, во время одного из самых страшных наводнений, несколько бревенчатых домов по соседству сорвало с фундаментов, и, когда вода спала, они плавно опустились уже на другом месте. Их ещё долго называли «дома-корабли»…

Но хватит воспоминаний… Пора идти ставить тесто на куличи.