Слово «сахар» происходит от древнеиндийского «sarcara», что означает «песок, сахарный песок». Его начали изготовлять в Индии в I веке до нашей эры из сахарного тростника. Вначале сладкий порошок использовался как лекарство, а затем – в качестве продукта питания.
Первое упоминание о тростниковом сахаре в России относится к 1273 году. Сначала его подавали только к царскому столу и в домах знатных особ. Употребляли сахар-леденец, сахар в головах, а также изделия на сахаре: варенье, засахаренные ягоды и плоды, да и то как редкое лакомство. Так, в 1673 году в Россию было ввезено 42 бочки и 6 ящиков кристаллического сахара, две бочки горшечного (закристаллизованного в глиняных горшках) и две бочки конфетного, полученного в результате второй и третьей кристаллизации. Поэтому народ обходился мёдом. (Кстати, старообрядцы вообще долгое время брезговали сахаром, утверждая, что его приготавливают, пропуская через собачью кровь.)
С середины XVII века, в связи с модой на чай и кофе, сахара стало не хватать, пришлось увеличить его ввоз в Росию. Обходился белый сахар дорого, поэтому Петр I издал указ от 14 марта 1718 года, в котором предписывалось «московскому купцу Павлу Вестову в Москве сахарный завод заводить своим коштом, и в ту кампанию призывать ему, кого захочет, на что и дать ему из Мануфактурной Коллегии привилегию на десять лет и для оной фабрики вывозить ему из-за моря сахар-сырец, и в Москве из того готовить сахар и продавать свободно».
Для ограждения завода Вестова от конкуренции со стороны европейских и американских купцов Петр I обещал запретить ввоз готового сахара в Россию после того, как «завод умножится». Вестов был обязан вырабатывать сахар по качеству не хуже заграничного и продавать его по цене не выше рыночной да «с некоторой уступкой, понеже с работниками и с протчим в России дешевле заморского».
Павел Вестов построил завод не в Москве, а в Петербурге, поскольку доставлять сюда сахар-сырец «из-за моря» было дешевле, чем в сухопутную Москву. Для постройки завода выбрали место на Выборгской стороне, на берегу Большой Невки (между Выборгской набережной и Большим Сампсониевским проспектом), вблизи казённых пеньковых амбаров, оборудованных пристанью для причала кораблей. В 1719 году первый в России сахарный завод Вестова стал вырабатывать сахар-рафинад. Объём годового производства в первые годы составлял около 600 пудов.
Когда «завод умножился», Петр I выполнил своё обещание и в 1721 году издал указ «О запрещении ввоза сахара в Россию». Однако указ себя не оправдал, вскоре его отменили и установили пошлину – 15 % с объявленной цены. Кроме того, всем предпринимателям разрешалось открывать рафинадные заводы с уплатой полной пошлины. В итоге, если в 1762 году в России было только 4 сахарных завода, перерабатывающих сахар-сырец, то к концу. XVIII века число их возросло до 20-ти.
Имя первого русского сахарозаводчика не забыто – уже в наше время один из крупных питерских производителей сахара воссоздал марку «Вестов»[34].
Завод Вестова со временем менял своих владельцев, расширялся, перестраивался. А с 1848-го по 1918 год (до своего закрытия) сахаро-рафинадный завод принадлежал семейной промышленной фирме Кёнигов, основанной Леопольдом Георгом (Егоровичем) Кёнигом.
Он родился в Петербурге в 1821 году в небогатой семье, в которой тем не менее понимали всю важность хорошего образования. Мальчика отдали в английский пансион, который он успешно окончил в 15 лет. Леопольд мечтал стать архитектором, но, увы, надо было начать помогать семье. Пришлось поступить на сахарный завод близкого знакомого своих родителей Папмеля. 15-летний мальчик трудился вместе с рабочими и прошёл всю тяжёлую школу сахароварения. Его трудолюбие и способности не остались без внимания: через 5 лет он был уже первым советником и помощником хозяина. В 1842 году хозяин умер, и Леопольд поступил главным мастером на сахарный завод Пономарёва. Прослужив у Пономарева 6 лет, Леопольд Егорович открыл собственное дело, приобретя на деньги, взятые в долг, очень выгодно небольшой рафинадный завод. Два года спустя Кёниг уже мог расплатиться с долгами, а через три года завод стал ему тесен. Выгодно продав его, Леопольд Егорович взял в аренду завод в Коломенской части с годовой производительностью в два раза больше прежнего. В юности он работал здесь учеником. В 1855 году Леопольд Егорович поехал в Германию, чтобы изучить новейшую паровую систему сахароварения. На сахарный завод в Гамбурге Кёниг нанялся в качестве простого рабочего. Когда подошло время отъезда в Россию, его товарищи были крайне удивлены, узнав, что рядом с ними трудился владелец завода, человек небедный. Вернувшись из-за границы, Кёниг приобрел уже более крупный завод на окраине Петербурга в Екатерингофе и принялся за его перестройку и переоборудование. В противоположность большинству новаторов, зависевшим от иностранных мастеров, Леопольд Егорович руководил делом сам. В 1862 году он приобрел второй большой рафинадный завод, на Выборгской стороне, от купца 1-й гильдии Матвея Егоровича Карра. В 1867 году Екатерингофский завод был им закрыт и всё производство сосредоточено на Выборгском. Путеводитель В. Михневича «Петербург весь на ладони» 1874 года назвал завод Кёнига по набережной Большой Невки «лучшим сахарным заводом». Тогда же Кёниг приобрел в Харьковской губернии значительное имение, которое постепенно увеличивал, прикупая к нему новые земельные угодья, и довёл площадь своих владений до 40 тысяч десятин. В своих имениях он широко развил сахарное производство, сосредоточив его на двух свеклосахарных и одном рафинадном заводах. Годовой оборот этих имений совместно с Петербургским рафинадным заводом оценивался в 40 миллионов рублей. По данным 1910 года, оба рафинадных завода выпускали около одиннадцатой части всего рафинада, вырабатываемого на существующих в России 22 рафинадных заводах. К этому времени Леопольд Егорович уже скончался, оставив своим детям громадное состояние. С 1 января 1905 года наследники Л. Кёнига образовали полное торговое товарищество под фирмою «Л. Е. Кёниг Наследники», а с 1 января 1913 года единоличным владельцем фирмы стал сын Леопольда Кёнига – Юлий.
Леопольд Егорович занимался не только производством сахара, но и основал Чернореченскую бумагопрядильную мануфактуру на Лифляндской улице (позднее – прядильно-ниточный комбинат «Советская звезда»). Собственно, тогда он купил сахарный завод Александра Штиглица и участок земли напротив, где предполагал построить загородный дом. Но вскоре решил развернуть здесь бумагопрядильное производство, наиболее перспективное в то время. Так что Леопольд Егорович оставил свой след не только в сахароварении, но и в бумагопрядильном деле.
Современный Сахарный переулок вместе с другими старинными переулками и улицами, соединяющими Большой Сампсониевский проспект с Пироговской набережной, позволяет увидеть структуру заводской Выборгской окраины столицы, какой она была в XVIII–XIX веках. Промышленные предприятия размещались вдоль берега Большой Невки прежде всего потому, что вода была необходима для производства. К тому же долгое время доставка сырья и отправка готового товара водным путем обходились значительно дешевле сухопутного.
Берег левый, берег правый… Они очень отличаются друг от друга. Зелень Елагина и Каменного островов, Ботанический сад, тихие кварталы Аптекарского острова и Петроградской стороны – на левом берегу. А на правом – всё заводы и заводы. Прогуливаться здесь не хочется: пыль, унылые заводские стены, грохот проносящихся по набережной грузовиков. Выборгская сторона, одним словом. Но Петербург состоит не только из дворцов, заводы и фабрики – его неотъемлемая часть. И порой история какого-нибудь завода заставляет вспомнить знаменитые строчки: «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет»[35].
Если вернуться с Пироговской набережной на Выборгскую, то внимание сразу привлечёт краснокирпичное здание с башенками, напоминающее английский замок. Это фабрика «Невка» Товарищества Невской ниточной мануфактуры (нынешний комбинат «Красная нить»). Его силуэт хорошо известен по гравюре А. Остроумовой-Лебедевой «Дымы над городом», изображающей панораму набережной Большой Невки. Фабрика была основана в 1846 году купцом И. И. Торшиловым как бумагопрядильная мануфактура. Уже в 1849 году на набережной появился первый прядильный корпус – мощное здание со стенами из красного кирпича и с внутренним металлическим каркасом. Архитектор А. Н. Роков выдержал его в духе ранней промышленной английской архитектуры.
Мануфактура работала, Торшилов приумножал свои доходы и незадолго до смерти передал фабрику сыну. Но Торшилов-младший пошел не в отца. Труду и бережливости он предпочел кутежи, мотовство, расточительность. Говорят, что есть три способа разориться: самый быстрый – игра на бирже, самый приятный – женщины, а самый надежный – сельское хозяйство. Неизвестно, какой из трёх способов выбрал Торшилов-младший (вряд ли последний), но по прошествии некоторого времени молодой человек оказался кругом в долгах. Вот-вот должны были описать фабрику. История для того времени довольно обычная: промотавшиеся сынки рачительных отцов стрелялись, спивались, иногда (редко) начинали новую трудовую жизнь. Торшилов-младший поступил иначе: зимой 1877 года он поджёг фабрику, чтобы получить страховку. Поджог был доказан, молодой человек отправился в места не столь отдаленные, а новый хозяин принялся за восстановление фабрики, впрочем, не преуспев в этом. «Торшиловское наследство» перешло к другим владельцам.
Уже в 1911 году архитектор Николай Васильев, признанный мастер «северного» модерна, построил в глубине участка мощное кирпичное здание с шатровыми башнями. И на набережной Большой Невки возник неповторимый по выразительности индустриальный пейзаж, который сумела оценить Остроумова-Лебедева.
Но вернемся на Пироговскую набережную. Потому что нельзя рассказать о Выборгской стороне, не упомянув о семействе Нобелей. На Пироговской набережной, 19 сохранилось выразительное здание особняка и заводоуправления Механического завода «Людвиг Нобель» (к сожалению, сейчас оно находится в плачевном состоянии). Но Людвиг – не первый Нобель, обосновавшийся в Петербурге. Ещё в 1838 году Эммануэль Нобель приехал в Петербург и открыл небольшую механическую мастерскую. Через два года он продемонстрировал великому князю Михаилу Николаевичу изобретённую им подводную мину, получил большой правительственный заказ и построил механический завод, выпускавший не только мины, но и паровые машины молоты, трубы и т. д. В Крымскую войну 1853–1856 годов Эммануэль Нобель поставлял свою продукцию русскому военному флоту. Однако после окончания войны дела пошли хуже, Эммануэль почти разорился и, поручив сыну Людвигу ликвидировать оставшееся имущество, отбыл в Швецию с женой и сыновьями Альфредом и Эмилем. Альфред Нобель – тот самый изобретатель динамита и учредитель Нобелевской премии мира.
Людвиг Нобель, оставшийся в России, сумел основать собственную механическую мастерскую на Выборгской стороне, выросшую в крупный завод. После революции завод «Людвиг Нобель» получил название «Русский дизель». Сейчас его медленно разрушающиеся корпуса (завод не работает) можно видеть близ того самого дома на Пироговской набережной.
Людвиг Нобель совместно со своим братом Робертом основал и гигантскую нефтяную компанию «Братья Нобели», разрабатывавшую нефтяные прииски в Баку. В память Людвига Нобеля Русское техническое общество учредило первую «нобелевскую премию». Она присуждалась за лучшее сочинение в области технических наук или важнейшее изобретение, сделанное в течение пяти лет. Первая премия Людвига Нобеля была вручена в 1896 году инженеру-технологу Алексею Степанову за исследование «Основы теории ламп».
Как ни странно, учреждение Нобелевской премии мира косвенно связано со смертью Людвига Нобеля. Альфред Нобель, живший в Швеции, узнал о смерти брата из некролога… самому себе (журналисты перепутали братьев). А ещё он узнал, что его называют «торговцем смертью», «миллионером на крови». Если учесть, что, несмотря на своё грозное изобретение, Альфред был убежденным пацифистом, понятно, что он задумался – с какой репутацией он войдет в историю. И учредил премию мира.
Кстати, учреждение этой премии внесло раскол в семью Нобелей. Завещание Альфреда противоречило интересам семьи, лишало её доходов от акций, вложенных в компании, производящие динамит, по всему миру. Шведская ветвь семьи Нобелей обратилась в суд и оспорила завещание. К чести русской ветви семьи, во главе которой встал сын Людвига Эммануэль Нобель-младший, она на это не пошла. Дочь Людвига, Марта Нобель-Олейникова, вспоминает, как Эммануэль собрал родных в просторной гостиной дома на Пироговской (тогда – Сампсониевской) набережной и «со всей откровенностью спросил, согласны ли мы, последовав его примеру, уважить волю покойного дяди и отказаться от возможного наследства. Младшие настолько воодушевились благородным отношением Эммануэля, что без колебаний поддержали его, о чём им никогда не пришлось жалеть»[36].
Эммануэль Людвигович Нобель. Портрет работы В. Серова
Эммануэль Нобель-младший продолжил дело своего отца. В конце 1890-х годов он занялся разработкой дизельных двигателей и стал крупнейшим в мире производителем их. Недалеко от своего завода на Выборгской стороне он построил городок для рабочих, который так и называли «Нобелевским городком» (Лесной пр., 20, тогда – Нюстадтская улица). Начинал строительство архитектор В. Шретер, а продолжил соотечественник Нобеля Ф. Лидваль. На другой стороне проспекта был построен Народный дом (Лесной пр., 19), вернее, «Читальня и зал для народных чтений» с библиотекой, аудиториями для работы кружков, театральным залом и даже кортом для игры в лаун-теннис. Строил его известный архитектор Р. Мельцер. В годы Первой мировой войны на средства семьи Нобелей в Народном доме был открыт лазарет на 150 пациентов. Старшим врачом лазарета была Марта Нобель-Олейникова, врач-хирург, автор научных работ по хирургии и рентгенологии.
Доходный дом Э. Л. Нобеля на Лесном проспекте
Особняк Нобелей на Лесном проспекте
Особняк и заводоуправление Нобелей. Пироговская набережная, 19
Народный дом Нобелей на Лесном проспекте
Если имена Людвига, Эммануэля и особенно Альфреда Нобелей достаточно известны, то о дочери Людвига Марте мы знаем не так много. И это несправедливо. Потому что была она женщиной замечательной.
Марта Нобель-Олейникова
Из книги Льва Успенского «Записки старого петербуржца»
Мне, вероятно, около пяти или чуть больше. В нашей квартире на Нюстадтской, дом 7, есть одна комнатка, выходящая окнами в сторону Полюстрова; в ней крашеный пол, в остальных паркет.
Я сижу на диване во грустях: почему это нас с братом ни вчера, ни сегодня не ведут гулять?
Крашеный пол моет Настя. Про эту Настю я знаю, что она – «жена забастовщика». Он работает на заводах Нобеля, там где-то, на краю света, чуть ли не за Нейшлотским переулком. Когда там забастовка, мужа Насти сажают в тюрьму… Настя тогда переходит жить к нам; почему, я не знаю. Я знаю только, что она ходит обедать в «столовую для забастовщиков». Чтобы туда попасть, она берет у мамы толстенькую книжечку с билетами: один билет – обед, второй билет – то ли завтрак, то ли ужин, то ли чай. Эти книжечки лежат целыми стопками у нас в прихожей под вешалкой – синенькие такие, пухленькие книжки. И я сам видел, как их однажды привезла к нам в красивом «собственном» ландо с фонарями не кто иной, как Марта Людвиговна Нобель-Олейникова, мамина знакомая. Швейцар Алексей, выскочив, весь усердие, – «госпожа Нобельс-с!» – забрал из экипажа тючки с этими книжками и, всем аллюром своим выражая высшую меру почтительности, понес их рысью к нам наверх. Марта Людвиговна, поддерживая еще рукой и без того прихваченную резиновым шнуром – «пажом» – длинную юбку, сошла с подножки и, улыбнувшись нам с няней (мы были завсегдатаями её «Нобелевского сада»), проследовала за ним. Ландо осталось стоять. На козлах, неподвижно смотря перед собой, сидел англизированный кучер-швед, а на заднем сидении, точно так же уставясь в одну точку куда-то мимо кучерского локтя, молча, не шевелясь, пока дама не вернулась, восседал с короткой трубкой в зубах то ли Людвиг Людвигович, то ли Густав Людвигович Нобель – тот самый, словом, кто выставлял забастовщиков за ворота своего завода. Я запомнил эту сцену, вероятно, потому, что вечером за столом произошла перепалка между мамой и папиным братом Алексеем. Смысл спора мне остался тогда неясным, но дядя Лёля ядовито издевался над синими книжками, при помощи которых Марта Нобель подкармливает рабочих, уволенных Людвигом и Густавом Нобелями… «Воистину, правая рука не ведает, что творит левая!»
Детские воспоминания, мне кажется, подвели Льва Успенского: Густава среди Нобелей не наблюдалось. А Марта Людвиговна, думаю, прекрасно знала, что и какая рука творит. И по мере своих сил старалась помочь тем, кому не повезло, как ей, родиться в особняке, получить в своё распоряжение немалые деньги. Она могла бы вести жизнь обычной дамы, спокойно выйти замуж, по желанию заниматься благотворительностью, вести светскую жизнь. Но Марта Нобель стала врачом, причем врачом-травматологом. Её имя носит метод постоянного вытяжения при переломах конечностей. Много сил и средств отдавала она медицинским учреждениям Петербурга. На её средства была выстроена и оборудована хирургическая клиника при Женском медицинском институте. Марта сама окончила этот институт и сделала своей alma mater поистине царский подарок. Теперь на здании бывшей факультетской хирургической клиники Санкт-Петербургского государственного медицинского университета имени академика И. П. Павлова (бывшего Женского медицинского института), построенного Г. Нюстремом, установлена доска в память Марты Нобель-Олейниковой.
И мужа она выбрала себе необычного. Во-первых, русского, что не было принято в семействе Нобелей. Во-вторых, Георгий Павлович Олейников был старше Марты на 33 года, небогат. Но он тоже был врачом, и, видимо, общее дело сблизило столь не подходящих друг другу, на первый взгляд, людей.
После революции семейство Нобелей покинуло Россию. Жили в Финляндии, в принадлежавшем им имении Кирьола (теперь – поселок Ленинградской области Ландышевка). Здесь 1 января 1937 года произошла трагедия: доктор Олейников отправился по замерзшему пруду на островок, где находилась теплица с растениями, и провалился под лед. Выбраться он не смог…
Семья Нобелей переехала в Швецию. Усадьба Кирьола погибла: при отступлении в 1939–1940 годах финские войска взорвали ее. Погибла и подробная летопись семейства Нобелей, хранившаяся в усадьбе. Но после десяти лет упорного труда Марте Нобель-Олейниковой удалось всё же восстановить её и написать биографию своего отца, Людвига Нобеля.
Сейчас потомки Марты Олейниковой-Нобель живут в Швейцарии. Они носят фамилию Нобель, от фамилии Олейников пришлось отказаться – на русских в Швеции в своё время посматривали косо.
На Петроградской набережной напротив бывшего завода «Людвиг Нобель» (но на другом берегу Большой Невки) установлен памятник… Альфреду Нобелю. Почему не Людвигу, не Эммануэлю, которые внесли существенно больший вклад в развитие русской промышленности и были гораздо теснее связаны с Петербургом? Не знаю…
Подземный переход
Извлечения из статьи[37]Светланы Шевяковой «Романтика красного кирпича»[38]
«Основанный в 1779 году шведским королем Густавом III, Тампере уже в 1783 году имел бумажную фабрику, первую в стране. А в 1820 году, когда шотландец Джеймс Финлейсон получил от русского царя привилегию на развитие на бывших государственных землях промышленности, в истории города и страны была открыта новая страница – индустриальная.
Быстро развиваясь, хлопчатобумажная фабрика Финлейсона стала самой передовой среди подобных в Европе, определив судьбу города – всего через несколько лет он уже стал столицей финской индустрии.
Затем возникло множество других предприятий, и все они расположились поближе к реке Таммеркоски (в XIX веке вода являлась основным источником энергии). Красный кирпич заводских стен, омываемых быстро бегущей водой Таммеркоски, стал доминантой в восприятии Тампере. Промышленные виды вдоль реки Министерством окружающей среды Финляндии признаны финскими национальными пейзажами, а одна из фабрик города изображена на купюре достоинством 20 fm (на лицевой стороне – работник фабрики «Финлейсон» Вяйне Линна, ставший финским писателем-классиком).
Свой день рождения Тампере отметил торжественным открытием новых выставочных помещений музея труда “Werstas” (что переводится как «мастерская») в отреставрированном старейшем здании завода Финлейсона.
Идея о создании подобного музея родилась в 1950-е годы. Сейчас музей занимает здание заводского управления, а основной, пятиэтажный корпус полностью будет готов к 2005 году.
На открытии были представлены три выставки – “История поколений” и “Социалистический интернационал”, а также “Промышленная архитектура Санкт-Петербурга”, подготовленная Маргаритой Штиглиц и её коллегами из Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников Санкт-Петербурга. Выставка демонстрировала лучшие образцы фабричных зданий Петербурга, представленные в фотографиях и чертежах.
Вопрос к директору музея “Werstas” Понтусу Бломстеру:
– Каким образом вам удается содержать старинные здания в таком образцовом порядке?
– У нас существует специальная государственная программа по реконструкции и использованию старых, отслуживших своё производственных зданий. К примеру, исторический архитектурный ансамбль завода “Тампелла” (акционерное общество льняной и железнодорожной промышленности, завод, выпускавший турбины, паровозы, корабли) вместил в себя многопрофильный музейный центр “Ваприйкки”, размещённый в бывших механических цехах, а также жилой квартал – заводские корпуса переоборудовали под квартиры. В здании бывшей прядильной фабрики (от которой, правда, остались одни стены) находятся квартиры, санаторий, высококлассный отель, педагогический институт и даже аквапарк “Tampere spa”.
– А что же мы? – вопрос уже к Маргарите Штиглиц.
– Промышленность покидает центральные районы Петербурга, в которых исторически размещалась, освобождая отдельные здания и даже целые комплексы. Пустующие корпуса быстро разрушаются, и даже те, в которых ещё теплится жизнь, чаще всего оказываются не в лучшем положении. Отчаянные попытки одиночек сохранить наше промышленное наследие не принесут результата, пока не будет создан подобный финской государственной программе городской стратегический план сохранения и использования исторических промышленных комплексов.
– Но ведь разговоры о подобном использовании ведутся давно. Кроме того, экспозиции современного искусства, размещённые в заводских цехах (причём минимально приспособленных к этому), по-прежнему популярны на Западе (и не только на Западе)…
– Первые шаги уже сделаны. Так, реконструируется водонапорная башня на Шпалерной улице, принадлежащая “Водоканалу”. Убраны внутренние перегородки, созданы видовые площадки. Скоро в ней откроется музей воды, рассказывающий об истории водопровода. Благодаря тому, что КГИОПом были выделены деньги на обследование и проект реставрации здания первого трамвайного депо на Среднем проспекте Васильевского острова, оно вскоре может быть превращено в музей трамвая. Варшавский вокзал, вокруг которого так долго бушевали страсти, наконец приютил старую железнодорожную технику. Также предполагается и коммерческое использование его площадей.
Однако сколько ещё предприятий нуждается в переоборудовании! Солодовня пивоваренного завода “Бавария” ждет инвестиций, завод Нобеля на Выборгской стороне – не завод, а целый городок, с производственными и жилыми корпусами, образец целесообразности, присущей новому (образца рубежа XIX–XX веков) капиталу. Завод Сан-Галли на Лиговском проспекте и ситценабивная фабрика Воронина, Лютша и Чешера на Кожевенной линии Васильевского острова… А Обводный? На нем находится масса удивительных сооружений.
Мы не оставляем надежды на то, что когда-нибудь и в нашем городе появится подобный финскому музей, в котором были бы собраны печатные станки, ткацкое оборудование, паровые машины, чертежи, фотографии, документы, рассказывающие о становлении промышленности в городе и стране, о промышленном дизайне, возникшем как область искусства благодаря барону Штиглицу, крупному промышленнику, владельцу Невской бумагопрядильной и ниточной мануфактуры и основателю Училища технического рисования (ныне – Мухинское училище). Мы ещё можем найти экспонаты для музея техники (некоторые такие потенциальные экспонаты, изготовленные в позапрошлом веке, всё ещё производят продукцию), но пройдет несколько лет, и будет выброшен или сдан в переплавку последний старый станок».
Комментарии 2015 года: Музей воды на Шпалерной действительно открылся и сумел стать одним из самых интересных и оригинальных музеев города. «Мухинке» вернули имя барона Штиглица. Приведены в порядок и перепрофилированы под торговый центр здания табачной фабрики «Лаферм» на Васильевском, реставрируется комплекс производственных зданий «Красного треугольника» на Обводном. Судьба музея трамвая на Васильевском не определена. А вот о Музее техники что-то не слышно, да и Варшавский вокзал мы потеряли – торговый центр с претензией на роскошь (позолота, искусственный мрамор) далек от эстетики старого вокзала XIX века, сохранить которую было бы более чем уместно. «Русский дизель» и особняк Нобелей на Пироговской набережной медленно разрушаются. И многие старые промышленные здания, «золотой фонд Петербурга», доводятся арендаторами до плачевного состояния, снимаются с учета, сносятся (особенно в центре, где цены на земельные участки зашкаливают), и больше о них никто не вспоминает…