Его заметишь сразу. За Мойкой, по направлению к Адмиралтейству, Невский сужается, и массивное угловое здание хорошо просматривается с набережной и эффектно закругляется на Большую Морскую. Бывший кинотеатр «Баррикада» (Невский, который мы потеряли). Вывеска клуба «Талион» (Невский, который мы приобрели) со стороны Мойки говорит сама за себя, но – поживём, увидим. Кстати, неизвестно откуда взялось название «Баррикада». Вроде не было в этом месте Невского никаких баррикад. Правда, Джон Рид упоминает, о нескольких поленницах дров поблизости… Загадка советской истории, видимо, такая же, как и «штурм» Зимнего.

Невский пр., 15

Дата строительства каменного дома на этом участке весьма почтенная – 1768–1771 года. Возводился он для петербургского генерал-полицмейстера Н. И. Чичерина. И хотя искусствоведы говорят, что это «полное благородного изящества здание принадлежит к выдающимся образцам раннего классицизма», хотя и находят в нем «ощутимые отзвуки барокко», но имя архитектора, увы, точно назвать не могут. Высказываются предположения об авторстве Юрия Фельтена или Андрея Квасова[24] (последний как раз в это время жил в доме по соседству).

Хозяин дома вошел в историю во многом благодаря ядовитой фразе Екатерины II. Когда после наводнения 10 сентября 1777 года выяснилось, что ни жители, ни полиция к бедствию готовы не были, императрица съязвила, поклонившись в пояс генерал-полицмейстеру Чичерину: «Благодарствую, Николай Иванович…». Сарказм Екатерины был понят Чичериным правильно – прямо в Зимнем дворце с ним случился удар, после которого он прожил всего лет пять. Императрица в данном случае была чересчур строга: Чичерин был не худшим из «екатерининских орлов», верно служил и, кстати, согласно Манифесту об учреждении Комиссии для составления проекта нового Уложения, организовывал первые российские выборы в Санкт-Петербурге.

С течением времени дом менял хозяев (князь Куракин, херсонский купец А. И. Перетц, потомственный почетный гражданин купец А. И. Косиковский, знаменитые братья Елисеевы), расширялся (были пристроены корпуса со стороны Мойки и Большой Морской) и за два с лишним века существования успел предоставить кров многим деятелям и учреждениям русской культуры. Еще во времена Чичерина снимал здесь квартиру архитектор Джакомо Кваренги, открылась первая в Петербурге частная типография Гартунга. Позднее в «доме с колоннами» помещались книжная лавка, библиотека и типография Плюшара. Это уже пушкинская эпоха, и достоверно известно, что Александр Сергеевич посещал находившийся здесь же до 1825 года ресторан «Talon» и увековечил его в «Евгении Онегине».

Благородное собрание, Русское музыкальное общество, Шахматный клуб, учреждённый знаменитым меценатом графом Кушелевым-Безбородко… История дома содержит много интереснейших страниц, но одна из них, пожалуй, наиболее увлекательна: 1919–1923 года, «Диск» – Дом Искусств.

«Под „Диск“ были отданы три помещения: два из них некогда были заняты меблированными комнатами <…> третье составляло квартиру домовладельца, известного гастрономического торговца Елисеева. Квартира была огромная, бестолковая <…> отделанная с убийственной рыночной роскошью. Красного дерева, дуба, шёлка, золота, розовой и голубой краски на неё не пожалели» – это воспоминания Владислава Ходасевича. Окно его комнаты в «Диске» выходило на Полицейский мост, и в него был виден весь Невский. «Это окно и его полукруглая комната были частью жизни Ходасевича: он часами сидел и смотрел в окно, и большая часть “Тяжёлой лиры” возникла именно у этого окна, из этого вида». А Нина Берберова, которой принадлежат эти строки, шла по Невскому и уже начиная с Гостиного двора старалась различить его окно, «светлую точку в ясном вечернем воздухе или мутную каплю света, появлявшуюся в темной дали…». Здесь, в «Диске», началась их любовь и, как насмешничала Ольга Форш, «назревало умыкание одного поэта одной грузинской княжной и поэтессой». Как бы то ни было, покидая Россию, к четверостишию Ходасевича:

Нина Берберова приписала:

Быт «Диска» подробно описан во множестве воспоминаний. Ольга Форш даже написала роман «Сумасшедший корабль», где под довольно прозрачными псевдонимами вывела обитателей и гостей Дома Искусств. Себя она называла Долива, Зощенко получил фамилию Гоголенко, Блок стал Гаэтаном, Андрей Белый – Инопланетным Гастролёром. Дом Елисеевых превратился в Дом Ерофеевых, впрочем, никого это не обмануло. Одного обитателя «Диска» мы, правда, не найдём у Форш – это писатель Александр Грин. Судя по всему, держался он особняком, мало с кем общался, и виделся ему «Диск» несколько по-иному. «Я проходил из дверей в двери высоких больших комнат с чувством человека, ступающего по первому льду. Просторно и гулко было вокруг. Едва покидал я одни двери, как видел уже впереди и по сторонам другие, ведущие в тусклый свет далей с ещё более тёмными входами. На паркетах грязным снегом весенних дорог валялась бумага. Её обилие напоминало картину расчистки сугробов. <…> я видел то деревья канала, то крыши двора или фасада Невского. Это значило, что помещение огибает кругом весь квартал»[25]. Как вспоминает Всеволод Рождественский, Грин частенько путешествовал по лабиринту коридоров бывшего банка, находившегося в нижнем этаже дома, в поисках топлива для буржуйки: конторских книг, листов бумаги (пригодной и для писания тоже), бухгалтерских ведомостей. Из таких походов и возник один из лучших гриновских рассказов «Крысолов». Писатель поселил в этом лабиринте крыс. Мор, голод, война, наводнение благоприятствуют им; они действуют, как люди, крадут, обманывают, убивают, и любимейшая их добыча – золото, серебро и драгоценные камни. Жуть! Мистика!

Сумасшедший корабль в море эфемерной советской действительности продержался на плаву четыре года, а затем, по мере того как эта действительность становилась всё материальнее и необратимей, тихо затонул.

А что Дом? Он продолжал существовать, давая приют в своих стенах то Хореографическому техникуму, то столовой «Пролетарий», то Союзу воинствующих безбожников. В кинотеатре «Светлый путь» (предшественник «Баррикады») некоторое время служил тапёром студент Шостакович, но был вскоре изгнан, так как сопровождал немые фильмы слишком серьёзной музыкой. В елисеевских покоях стучали пишущие машинки совучреждений, хрустальные французские торшеры освещали парт- и хозактивы. В наше время здесь расположился «Талион-клуб» с казино, ресторанами и всем, что полагается иметь в пятизвёздочном отеле. Тщательно отреставрированная «рыночная елисеевская роскошь» подёрнулась патиной времени, приобрела некий оттенок благородства и уже не кажется столь вызывающе безвкусной. Больше бросается в глаза «новодел». Впрочем, постояльцам отеля это, видимо, нравится…

* * *

Наша главная улица явно делится на несколько частей с чёткими границами. До Полицейского моста – один Невский, от моста до Фонтанки – другой. Есть ещё и третий – от Фонтанки до Знаменской площади, и даже четвёртый, неофициально называемый Старо-Невским. Так было всегда, что доказывает разница в цене земельных участков. От Адмиралтейства до Полицейского моста – 350 рублей за кв. сажень, от Полицейского до Аничкова – 400 рублей, далее до Знаменской площади – от 200 до 275 рублей, а к Лавре цена стремительно падает со 100 рублей до 40. Самая дорогая часть Невского, таким образом, – между Мойкой и Фонтанкой. Наверно, там и возникла питерская поговорка «жениться окнами на Невский», то есть удачно, выгодно. Самые роскошные магазины, кондитерские, рестораны сосредоточены здесь. Место дневных прогулок петербургского бомонда «по солнечной стороне Невского» – здесь. «Два часа пробило на башне Городской Думы <…> Дамы, девы, девицы, военный, статский, старый, малый, вельможа, денди, журналист – все в условленный час спешат на Невский проспект. Заметьте вкус и роскошь нарядов, разнохарактерные выражения лиц, отличие поступи и приёмов. <…> Гулянье хорошей публики продолжается до четвёртого часа… Сейчас ударит четыре. На тротуарах поклоны, уверенья, шарканья, приглашенья, зазывы и пожиманье рук. На мостовой стук запираемых каретных дверей, гром колёс, разъезд. Прошло ещё полчаса, и всё затихло»[26].

Невский проспект напротив Казанского собора

Кстати, в первой половине XIX века в моду вошли и ночные прогулки по Невскому. Можно было видеть, как в пору белых ночей, между часом и двумя ночи, на проспекте появлялись роскошные коляски с разряженными дамами и кавалерами, катившие в сторону Летнего сада или Английской набережной. Все скамейки на бульварах и в садах были заняты. Хорошим тоном у высшего общества считалось ночное чтение газет. Помните пушкинское?

Кондитерские и рестораны были открыты, но почему-то запрещалось зажигать в них огонь. К четырём часам утра гуляющие разъезжались по домам.

Магазины Невского проспекта! Одни названия чего стоят: Гостиный двор, Пассаж… Гостиный двор всегда славился тем, что в его лавках можно было купить всё, что угодно. О нём даже написали комическую оперу «Санкт-петербургский гостиный двор», которая пользовалась большим успехом. Её сочинил Михаил Матинский, крепостной графа Ягужинского, и посвящена эта опера была мошенничеству и плутням гостинодворцев. Но, наряду с разоблачительными целями, опера, как мы бы сейчас сказали, служила и рекламе. В одной из арий пелось:

И если в Гостином долгое время торговали бородатые купцы, зазывали в лавки бойкие приказчики, цены назначались «с подходцем», то «Пассаж» сразу был задуман как «магазин нового типа», какого в столице ещё не видели.