Когда мне было лет тринадцать, моя одноклассница Катя с третьего этажа сообщила, что её друзья собрали группу и ищут вокалиста. Зная мою страсть к пению, она предложила сходить к ним на прослушивание в ДК имени Горького, напротив школы № 110, где я должен был учиться. Я сначала отказывался – стеснялся выбитых зубов, – но потом всё-таки решил пойти. Я спел ребятам пару песен из репертуара группы «Ласковый май», которая тогда была на пике популярности. Послушав, они сказали Кате: «Годится». Так возникла группа «Светофор», обязанная своим названием обычному городскому светофору, который мы вырвали из земли на пересечении улиц Богдана Хмельницкого и Горького, а затем вытащили на сцену, положили на бок и включили.
Поскольку я был несовершеннолетним и не имел трудовой книжки, подобные выступления могли расцениваться как незаконное привлечение ребёнка к труду. Всей взрослой команде приходилось осторожничать. Но гастролей было много, я пел «Ласковый май» и не только… И вдруг, совершенно неожиданно, меня взяли под крыло влиятельные люди… В то время в Новосибирске существовал клуб боевых искусств «Успех», и его создатель Вениамин Александрович Пак, один из самых знаменитых каратистов Советского Союза, заметил меня и очень проникся моим талантом. Он верил в меня и считал, что меня ждёт большое будущее. Пак и его команда буквально нянчились со мной и никому не давали в обиду.
Выступления в составе «Светофора» открыли для меня путь на сцену всех новосибирских ресторанов, хотя в самой «Руси», как я об этом ни мечтал, бабушка так ни разу и не позволила мне спеть. Мы порой даже ссорились с ней из-за этого. И тут друзья предложили мне спеть в «Солнечном зале», на окраине Новосибирска. Там на постоянной основе выступали две молодые девчонки, и когда я вышел на сцену и спел песни из репертуара группы «Мираж», хозяин ресторана сказал: «На хрена я им зарплату плачу, если этот пацан может спеть всё?» Так девчонки остались без работы и долго не могли мне этого простить. Впрочем, я на них не в обиде.
В те времена в стране был сухой закон. Мы с группой «Светофор» составляли музыкальную программу и проводили мероприятия «закрытого типа». Выглядело это так: люди приходили в ресторан со сменными сапогами, завёрнутыми в газеты, и одеждой в полиэтиленовых мешках, затем какая-нибудь официантка выбиралась на улицу через окно, по крыше гаража спускалась вниз, вешала на дверь амбарный замок и залезала обратно. Так ресторан «закрывался». А внутри начиналось веселье без границ, музыка и море алкоголя. Такие мероприятия могли затянуться дня на три-четыре. Мы существовали в этом вакууме, добровольно запертые под замок, и для нас это было абсолютно нормально. У нас был особый камерный мир, который жил по своим законам. На этих тусовках я неплохо зарабатывал, время летело беззаботно и весело.
График выступлений был плотный – за ночь я успевал отработать программу в трёх ресторанах. Пел песни всех известных в то время исполнителей – Аллегровой, Шуфутинского, «Лесоповала» и других. В то время левый и правый берега Оби были поделены между Новосибирскими группировками на зоны влияния, но, слава богу, ко мне на концерты приходили оба берега. И тогда на время между ними случалось перемирие, что я ставлю себе в заслугу.
Тогда же Вениамин Пак открыл клуб «Бегемот», и я был первым артистом, который начал там выступать. Отпев программу в ресторанах, я отправлялся туда. Клуб был самым популярным в Новосибирске.
Вениамин Пак любил повторять, что человек должен быть благодарным за всё, и я перенял эту жизненную философию. Главным словом в моей жизни стало слово «благодарю».
В период, о котором я рассказываю, новосибирский композитор Павел Есенин писал музыку для участников конкурса молодых исполнителей «Ялта-90», и ему нужен был человек на бэк-вокал. Я предстал перед Есениным как есть – беззубым, в каких-то сверкающих лохмотьях. Он судорожно на меня взглянул, но к микрофону допустил. Послушав, как я пою, поинтересовался, чем я занимаюсь. Я на тот момент ещё был успешным торговцем ворованными цветами и решил не кривить душой. Есенин усмехнулся и посоветовал мне и дальше заниматься тем же самым. Я спросил: «Неужели всё так плохо?» Но он не ответил – просто указал на дверь. Мне ничего не оставалось, кроме как уйти.
Буквально через пару дней меня нашёл Вениамин Пак и сообщил, что Есенин просит меня приехать к нему в студию. Я приехал. Есенин хмуро взглянул на меня и сказал, что у него есть для меня песня. Я ответил: «Окей», и мы сразу, в один дубль, записали композицию Funkey mouse из нового Есенинского проекта. Я пел по бумажке с транскрипцией английского текста. Мой внешний вид так пугал Есенина, что он не позволял даже подойти и пожать ему руку, но без моего вокала, видимо, обойтись не мог. Очевидно, работая со мной, он находился в сильнейшем внутреннем конфликте.
Funkey mouse впоследствии была переработана мной в композицию «Зимушка-зима» с текстом в русском народным стиле, которая стала любимой песней Аллы Борисовны Пугачёвой. Помню, как она объявляла мой выход на фестивале «Звуковая дорожка» в Санкт-Петербурге: «А теперь – Шура. И вы не поверите – в брюках!» Дело в том, что перед этим выступлением Пугачёва лично позаботилась о моём гардеробе, купила мне брюки и белую рубашку; кроме того, я настоял на мужском корсете и в довершение попросил шляпу. Чтобы отдать дань уважения Примадонне, я держался в границах дозволенного. Хотя и с трудом.
Несмотря на некоторую степень отчуждения, мне всё-таки нравилось работать с Есениным. Когда он однажды публично заявил, что видел меня всего два раза в жизни, меня это, мягко говоря, задело. Почему-то он всегда предпочитал держать меня на расстоянии, словно стыдился. Тем не менее я до сих пор отношусь к нему с большим уважением, считаю его огромным талантом и мечтаю о совместных проектах, хотя у меня достаточно своего материала.