Наверняка многие меня осудят, но я дышал вольным духом той эпохи и пользовался её безграничными возможностями. Сейчас ничего подобного и представить нельзя, а в девяностые можно было запросто позволить себе не учиться. Приоритеты в обществе были другими – людям нужно было как-то выживать. Поэтому все учились покупать и продавать. Важнее аттестата была картонка, которую можно было постелить на толкучке под ноги, чтобы переодеться. Меня эта коммерческая волна тоже накрыла. Я торговал на барахолке, и дела у меня шли отлично – наверно, из-за хорошо подвешенного языка. Я покупал какой-нибудь товар и тут же, через две палатки, продавал втридорога. Торговал всем подряд – шляпами, нижним бельём, «варёнкой». Под кроватью у меня стояла коробка из-под обуви, всегда набитая деньгами. Если маме нужны были средства, она брала их оттуда. И всегда отчитывалась передо мной. Я чувствовал себя взрослым и самостоятельным.
Как-то ночью, накануне восьмого марта, я возвращался домой и прямо передо мной из-под забора выползли две пьяные бомжихи с огромными охапками цветов. Я спросил их: «Девочки, вы откуда столько взяли?» Они ответили: «Да тут рядом, в теплице. Там ещё много». Я сказал: «Показывайте дорогу».
С этого момента я стал воровать с бомжихами цветы из теплиц, принадлежавших компании «Цветы Сибири». Эпопея затянулась на три с лишним года. К делу я подходил профессионально: надевал на себя старый пододеяльник и полз к теплицам по снегу. Это была отличная маскировка – на войне как на войне. Мы трудились пять дней в неделю, а по выходным выставляли награбленное у станций метро. Продажи шли отлично. Мама каждое утро видела ванну, полную цветов, и ни разу не спросила, откуда они. Мол, решай сам, сидеть тебе… Мне нравилось такое философское отношение к происходящему.
По вечерам я тусовался в ночном клубе «Отдых» на улице Богдана Хмельницкого. Это было заведение на четыреста с чем-то мест, с огромным танцполом; в те времена оно славилось своими ретро-дискотеками. Возле него меня всегда ждала толпа народу, потому что за вход для всех платил я. Мне это нравилось. Каждый мой вечер в клубе сопровождался безудержным весельем с морем алкоголя и танцами.
Однажды я напился и заснул на украденных хризантемах. Проснулся оттого, что меня кто-то трясёт за плечо. Оказалось – милиция. Суд назначили на 20 мая, день моего совершеннолетия. Вот тут уже мама вмешалась. У неё была знакомая из комиссии по делам несовершеннолетних, которая посоветовала перенести дату слушания с 20-го на 19-е. Слава богу, в суде толком не поняли, зачем это было сделано. Да и я не понял. Выйдя из зала заседаний, я увидел, что бабушка в слезах. Подошёл и спросил: «Ты чего?» Она подняла заплаканное лицо: «Придурок! Если бы не мать, тебя бы на пять лет засадили!» Позже, в интервью в Новосибирске, я официально извинился перед компанией «Цветы Сибири». Её представители отреагировали и даже вручили бабушке, как почётной жительнице города, какой-то подарок.
После этого случая я слегка остепенился, но бизнес не бросил. Должен сказать, что у меня природная склонность к рукоделию, и на вольном просторе девяностых, когда голодный человечий глаз цеплялся за любой китч, она отлично нашла себе применение. На этот раз я решил заняться изготовлением шляп. Всё началось с песни Аллы Борисовны Пугачёвой «Сильная женщина у окна». Мама увидела этот клип по телевизору, и ей очень захотелось такую же шляпу, как у Пугачёвой. Я нашёл дома какую-то старую фетровую шляпу и за пару часов сварганил из неё шедевр, похожий на шляпу Пугачёвой. Вышло очень хорошо, мама была в восторге.
Вдохновившись успехом, я по протекции бабушки стал покупать мужские фетровые шляпы в «Военторге». Процесс выглядел так: купив шляпу, я отпарывал кожаный ободок, потом (сам не знаю, где я это подсмотрел) замачивал шляпу в кипятке, надевал себе на голову и, вращая, придавал ей нужную форму. Позже я узнал, что для этого есть специальные деревянные болванки, но мне моя голова была ближе. После того как шляпа меняла форму, я натягивал её на трёхлитровую банку и ставил в духовку на 20–30 минут. Важно было проследить, чтобы шляпа не сгорела. После этих процедур шляпа преображалась, и я крепил к ней цветы из кожи или ещё какие-нибудь самодельные украшения. Когда я выходил с готовым товаром на барахолку, женщины мгновенно выстраивались ко мне в очередь. Кое у кого мои шляпы сохранились до сих пор. А маме так ни одна и не досталась, кроме той, первой, – всё, что я делал, тут же продавалось. У меня был очень насыщенный график, я почти не спал.
Однажды у меня купила шляпу женщина, работавшая на заводе НЗХЛ, при котором были курсы АЖУР (ассоциация женщин, увлечённых рукоделием). Она посчитала, что мой удивительный талант ни в коем случае не должен пропасть даром, и предложила мне вести занятия на этих курсах. Начался новый период моей жизни, затянувшийся на три года. Это было забавно: я, восемнадцатилетний, веду курсы для серьёзных взрослых тёток. У меня было три группы по 40 человек в каждой. Смешно было то, что самим тёткам курсы были не особенно нужны – они приводили туда своих дочек, чтобы познакомить с «талантливым мальчиком».
Вскоре моя воровская натура снова дала о себе знать. Теперь моим вниманием завладели обрезки прессованной кожи, которые я стал по ночам воровать со склада Новосибирской кожгалантерейной фабрики. Команда у меня была та же, «цветочная», – своим не изменял. Ворованные обрезки я потом продавал на курсах за копейки, и бизнес процветал. Из обрезков мы делали заколки, ободки, цветы. Когда эта история дошла до бабушки, она сказала: «На хрена по ночам лазить на склад, если утром всё можно взять на проходной бесплатно?»
Поделки, которые изготавливались на АЖУРе, сейчас, конечно, будут выглядеть смешно, но в те годы, когда в стране не было ничего подобного, это был настоящий шик. И моим фантазии и изобретательности не было предела. Помню, как однажды привёз из Риги партию белых шнурков и покрасил их фломастерами в яркие цвета – лимонный, малиновый, фиолетовый, синий. Шнурки разошлись на ура. Также я делал заколки в виде медвежат на махровой резинке, срезанной с носков. Чтобы сделать медвежонку глаза, я брал пустой блистер от таблеток, снимал фольгу, вырезал две пластиковые ячейки и в каждую вкладывал по зёрнышку чёрного перца. Выходило очень натурально. Поделки, изготовленные на курсах, я относил на барахолку и сдавал в ларьки на продажу. Барахолка трещала по шву от всех этих заколок и медвежат, потому что мои зрелые ученицы, как выяснилось, тоже стали таскать сюда свои изделия и продавать. Я был в шоке от такой предприимчивости.
Привет всем девочкам с моих курсов АЖУР!
Между тем мой криминальный бизнес развивался. После кожаных цветов и махровых медведей с перцем в глазах пришла очередь икебан и цветов из ткани. Я не поленился распечатать у бабушки на работе книгу – руководство по изготовлению цветов для декора. Материал для своих икебан я собирал в лесу, который находился сразу за нашим домом. Я бродил там часами в поисках сухих цветов, веток, еловых лап, шишек. Всё это я приносил домой и красил по ночам в ванной гуашью. Как-то раз мне срочно потребовались пальмовые ветви, и я заранее присмотрел в Новосибирской филармонии горшок с пальмой. Замечу, она уже умирала. Будем считать, что я её спас и, покрасив гуашью, вернул к жизни.
Икебаны у меня выходили отличные и продавались дорого. Единственно, трудно было довезти их до заказчиков – они были хрупкие, могли разлететься от порыва ветра, а ветра в Новосибирске свирепые. Чтобы уберечь свои изделия, я заворачивал их в старые газеты и с этой конструкцией, которая была на голову выше меня, пытался добраться до заказчиков. Не каждый таксист соглашался везти меня через весь город, не понимая, что в этих газетах – гора красоты. Люди обожали мои поделки. Перед Новым годом даже не любившая меня директриса ресторана «Русь» обращалась ко мне с просьбой сделать что-нибудь необычное, и мои икебаны украшали каждый праздничный стол в моём любимом ресторане. Искусственный снег для них я делал из растёртого пенопласта, которым посыпал обмазанные клеем еловые ветки. Получались великолепные маленькие ёлки. В городе не было места, где бы меня не ждали. И если меня долго не было, начинали беспокоиться: «А что, Сашка с цветами сегодня не приезжал? Неужели уже всё продал?» Деньги, как я говорил, в то время у меня были постоянно, но они никогда не задерживались. Думаю, озаботься я тогда сбережениями на будущее, вряд ли сейчас писал бы книгу, а жил бы в какой-нибудь кремлёвской квартире с видом на мавзолей. А если бы и написал, вам скучно было бы это читать.
Я всегда с теплом вспоминаю «торговый» период своей юности, а в особенности курсы АЖУР. Когда в 2016 году Андрей Малахов снимал выпуск программы «Пусть говорят», посвящённый мне, мы специально приехали в Новосибирск, чтобы найти моих бывших учениц. Я очень удивился, когда узнал, что у многих из них сохранились не проданные поделки времён АЖУРа, и они с удовольствием принесли их показать. Это было очень приятно и трогательно.
Для меня до сих пор остаётся загадкой, как мне удавалось успевать делать столько всего – вести занятия на курсах, изготавливать все эти нелепые заколки и шляпы, собирать и красить цветы, да ещё и успешно всё это продавать, учитывая, что тогда я уже начал петь в ресторанах. Как только я выжил во всём этом великолепии девяностых! Тогда в Новосибирске бандиты были на каждом шагу. Несмотря на мой дикий имидж, который к тому времени уже приобретал вполне определённые черты, никто ни разу не выразил мне претензий. Даже затрудняюсь сказать, почему это было так. Возможно, из-за того, что я умел себя честно поставить; мне всегда было наплевать на мнение других, я одевался, как хотел, и всегда говорил, что думаю. А может быть, дело было в покровительстве людей, о которых речь впереди. Как бы там ни было, барахолка меня любила. Однажды, уже будучи звездой, я заглянул туда и был в шоке – те же торгаши, те же ларьки, а из динамиков звучат мои песни…
Я очень благодарен тому весёлому и беззаботному времени – в атмосфере безграничной свободы и первобытной коммерции я формировался как артист. Как бы странно это ни звучало, но всё, что у меня есть сейчас, взросло на той дикой и благодатной почве девяностых, от которой всегда било током.
Я всегда был творческим ребёнком, и выступать перед публикой начал, наверное, лет с пяти. Первые воспоминания, связанные с этим, – банкетный зал в ресторане бабушки. Я забирался на табуретку и читал стихи. Как сейчас помню, это была Есенинская «Белая берёза под моим окном…» Бабушка даже завела правило: пока я не закончу выступление, горячего никому не подавать. А уж водки и подавно. Иногда мне хотелось после стихов ещё и спеть, и бабушка вновь требовала от посетителей внимания и тишины. Бабушка воспринимала меня всерьёз – именно благодаря этому я поверил в себя и в свои силы. И никогда потом не терял этой веры.
Какое-то время я посещал детский ДК имени Пичугина, расположенный недалеко от нашего дома. Там я был солистом хора, но поскольку не знал нотной грамоты, меня раз семь оттуда выгоняли. И раз восемь умоляли вернуться. Они видели, что я талантлив, и верили в меня. Но моей заветной мечтой было петь на сцене ресторана «Русь». Банкетный зал – это одно; хотелось именно на сцену, в те самые заветные красные бархатные кулисы. Помню, в бабушкином ресторане выступала певица Света – ей тогда было лет шестнадцать. Каждый раз во время её выступления я порывался вылезти на сцену и спеть вместе с ней. Бабушка с трудом меня оттаскивала. Я уже чувствовал себя вполне состоявшимся артистом, хотя был ещё мелковат для выступлений на сцене. Мне не оставалось ничего другого, кроме как создать сцену в домашних условиях. Я сделал её из старого чемодана, туго набитого каким-то барахлом. Новогодняя елочная гирлянда, прикреплённая прищепками к натянутой бельевой верёвке, служила световым оформлением.
Мама часто заставала меня поющим и танцующим на чемодане перед трюмо с зеркалом, которое я придвигал к «сцене», чтобы видеть себя в полный рост. В руках у меня был «микрофон» – массажная расчёска или флакон лака. В мой тогдашний репертуар входили песни Аллы Пугачёвой и Анны Герман – это были единственные пластинки, которые нашлись дома. Старый виниловый проигрыватель не функционировал, поэтому мне пришлось сделать приспособление для проигрывания пластинок из иголки и карандаша. Пластинку нужно было крутить самому, но часть записи удавалось расслышать.
По воскресеньям я ходил гулять в парк имени Игоря Кио, расположенный недалеко от дома, через трамвайные пути. Я любил это место – в нём было что-то от лагеря Кошевого – огромные сосны, широкие тропинки, детские голоса, чистый ветер, пропитанный запахами смолы и хвои. Там чувствовался дух свободы, который провоцировал меня, заставлял искать приключений, проверять себя на прочность.
На Масленицу бабушка организовывала в парке большую ярмарку. Всё было как положено: тройка белых коней, запряжённая в сани, народные гулянья, блины, шашлыки и горящее чучело. А самое главное, там можно было взять в руки настоящий микрофон, со шнуром. Это вам не массажная расчёска перед зеркалом. Я брал микрофон, забирался на сцену и пел популярную в то время песню Игоря Николаева «Мельница». Люди останавливались, смотрели с интересом. Наверно, я хорошо пел, потому что многие не уходили до конца выступления. Тогда было необычно услышать песню не из колонки, а в живом исполнении мальчика десяти лет. Когда же мне вдруг начинали аплодировать, я уносился куда-то совсем далеко. Люди полюбили мои выступления и в преддверии очередной Масленицы спрашивали у бабушки: «Вера Михайловна, а Шурик будет сегодня петь»? И у меня случался праздник. Наверно, именно тогда я впервые по-настоящему почувствовал себя эстрадным певцом.
К слову сказать, спустя много лет Игорь Кио предложил мне поучаствовать в его шоу. Это было в Кирове, в гостинице артистов цирка, где мы тогда вместе остановились. Он сказал мне прямо: «Саш, а давай, я тебя сожгу? Помнишь, как Пугачёва улетела? Она же вернулась. Ты, главное, не волнуйся, всё получится. Вместо тебя в клетке окажется лев». Но этим он меня не успокоил, я решил, что сгорать мне пока рано.