Я родился в Новосибирске, но одно из моих самых ярких детских воспоминаний – замечательный город Алматы, куда мы с мамой и бабушкой ездили каждое лето. В Алматы жили наши родственники – мамина двоюродная сестра, родная сестра бабушки и моя племянница Юля. Это был короткий, но удивительный период моей жизни. Жили мы на Элеваторе. Не самый, конечно, удачный район – грязноватый, индустриальный. Но всё равно для нас, детей, это было прекрасное, весёлое и беззаботное время.
Весь Алматы опутан сетью арыков – бетонных каналов с холодной водой из горных рек. В жарком и засушливом климате без таких сооружений никак. Помню, как мы катались на кусках пенопласта с этих бетонных водяных горок. Было очень круто и весело. Может быть, именно тогда у меня завязались особые отношения с водой. Я очень люблю воду и считаю, что она правит миром. Она запоминает наши слова, чувствует настроения и мысли. Не будет воды – не будет земли и вообще ничего не будет.
Моё первое воспоминание о Новосибирске – наша пятиэтажка на улице Новая Заря, в которой мы жили с мамой, бабушкой и братом Мишей, песочница во дворе, где я лепил куличики, и моя бабушка Вера Михайловна, шагающая через двор в цыганской юбке с прицепленными к ней железными пробками. Эти пробки жутко гремели, и весь двор сразу узнавал, кто идёт.
Бабушка по специальности была парикмахером, но кроме того, окончила кулинарный техникум. У неё был шестой разряд поварского искусства – кухня народов мира, – но когда семье понадобились деньги, она его продала. Летом бабушка работала поваром в пионерском лагере имени Олега Кошевого. Это моё место силы, с ним у меня связаны лучшие детские воспоминания. Высокий берег Оби, лес, воздух, громадные пионерские костры, песни… Современной молодёжи, наверное, очень не хватает всего этого.
Я вспоминаю утро, скрипящую кровать с железными прутьями, солнечный свет, льющийся в маленькое окошко барака. Уже около одиннадцати часов, все дети сделали зарядку, отстояли линейку, подняли флаг и разошлись по своим делам. А я только просыпаюсь. Я не торопясь вставал, запирал дверь барака на ключ и направлялся в столовую. От нашего барака к корпусу столовой вела широкая бетонная дорога, и в сильный ливень по ней бежали потоки воды – настоящие реки. Иногда с трудом можно было устоять на ногах. В те моменты я любил скинуть башмаки и пройти до столовой босиком. Это было невероятно круто и чем-то напоминало бетонные горки Алматы.
В столовой меня ждала тарелка манной каши, заботливо накрытая другой тарелкой, кусочек масла и кусочек хлеба. Чего ещё желать? Жизнь удалась! Я король положения! По вечерам дети выстраивались ко мне в очередь за хлебом, потому что у меня был доступ к хлеборезке. Это устройство всегда меня пугало, но зато я мог нарезать целую гору хлеба и всех угощать. Перед сном полагался один кефир, но дети хотели большего.
Поскольку бабушка была главным человеком на кухне, её все обожали. Она была круче директора пионерского лагеря, и это понятно – поесть любят все. Так что для меня лето в пионерском лагере было настоящим раем.
Я всегда любил природу, обожал собирать грибы. Как-то раз я обнаружил на берегу Оби бескрайние поля сморчков, которые росли прямо на песке. Это выглядело завораживающе. Если бы это увидел владелец какого-нибудь ресторана, он бы, наверно, решил, что нашёл своё счастье. Помню, я набрал несколько пакетов сморчков, притащил на кухню, а бабушка пожарила их с картошкой и накормила всех работников лагеря. Я до сих пор знаю все грибные места у себя на родине. У нас есть почти все съедобные грибы – подосиновики, маслята, белые, но почему-то нет моих любимых лисичек.
Однажды, когда, уже будучи звездой, я приехал в лагерь Кошевого и оказался на территории, ко мне подошёл охранник и спросил: «Вы что тут забыли?» Я ответил: «Как что? Здесь дом моего детства». Разглядев меня, он засмеялся: «А я вас сразу не узнал. Здесь о вас на каждой линейке рассказывают». Я сказал, что просто хочу спокойно побродить, посмотреть по сторонам и подышать здешним воздухом. Он не препятствовал.
Рядом с лагерем находился известный пансионат «Сосновка». Каждый день я ходил туда загорать и слушать музыку. Помню, лежу на пляже, уже вечер, закат, лодки, а из динамиков в пансионате поют Татьяна Буланова с группой «Летний сад», Марина Журавлёва, «Мираж»… Я воображал, что и мой голос звучит оттуда… Наверняка все помнят популярный в своё время мультфильм «Чип и Дейл спешат на помощь». Мне очень нравилась песня из заставки, и я вдохновлялся ей даже больше, чем песнями известных исполнителей. Я хотел петь именно так. Кстати, благодаря этой песне не только у меня, но и у многих наших артистов возникло стремление к качественным аранжировкам и хорошему танцевальному ритму. Многие наши звёзды вышли из «Чипа и Дейла»… Я говорил себе: я должен стать артистом, я сделаю это. И я сделал.
Позже мне удалось реализовать свою детскую мечту, причём в буквальном смысле. Приехав в «Сосновку», я попросил звукорежиссёра погромче включить мои песни, а сам вышел на берег своей любимой Оби и сел в лодку. Было уже холодно и ветрено, пляж пустовал, пансионат был закрыт, а я сидел в лодке и слушал себя. Это было прекрасно.
Помню, очень любил приезжать в лагерь Кошевого на новогодние каникулы. Это было особенное, магическое время. Уснувший лес, в лучах зимнего солнца искрится снежная пыль… Чистый, бездонный воздух. Тихое слово или хруст ветки слышны за километр. Благодаря бабушке мне была доверена ответственная и почётная миссия – упаковывать подарки. Я сидел в комнате, окружённый горами коробок конфет, мандаринов, печений и шоколадных дедов морозов, и раскладывал всё это в подарочные коробки. И заодно наедался от пуза. До сих пор помню особый, ни на что не похожий запах – свежей упаковки, сладостей, мандариновой кожуры. Друзья звали меня кататься с горки, но какая, к чёрту, горка, когда ты распоряжаешься двадцатью килограммами конфет?
Лагерь имени Кошевого навсегда останется со мной. Земля меня там бьёт током. И, конечно, это память о бабушке.
У моей бабушки, по её собственным словам, были цыганские корни. Род её происходил из города Алейска Алтайского края. В семье росли шесть детей, жизнь была непростой, поэтому бабушка рано начала работать. Как бы там ни было, темперамент у неё был определённо цыганский – она обожала свободу, размах, щедрость. Шла по жизни с лёгкостью и удалью; никакие трудности не могли её испугать. В отличие от мамы, которая по характеру была скорее сдержанной и закрытой, бабушка обладала бойкой, решительной, артистичной натурой. Что называется, душа нараспашку. Я всегда смотрел на неё с восхищением и очень многое от неё перенял. Она научила меня не отворачиваться от своего предназначения. Я считаю, что именно благодаря бабушке я стал тем, кем стал.
Помню, когда в лагере Кошевого устраивались ночные тусовки с песнями и шашлыками на берегу Оби, бабушка всегда брала меня с собой. Она была душой компании – красиво и увлекательно говорила, великолепно пела и танцевала у костра в своей цыганской юбке с гремящими пробками. Люди всегда к ней тянулись – она умела зажечь их своей мощной, необузданной энергией.
Поскольку во мне очень много от бабушки, у нас с ней всегда была прочнейшая связь, которая сохраняется и по сей день, когда она уже оставила этот мир… За какое бы дело бабушка ни бралась – у неё всё выходило чётко и ладно; всё сделанное ей оставалось надолго – и в мире, и в памяти людей. Вещи и люди ей покорялись… А материлась она так, что это достойно отдельной книги. Помню, её любимым выражением было: «Рот закрой, землю видно». Сам не знаю, что это значит, но в бабушкином исполнении звучало очень смешно. Я, если честно, сам обожаю материться, делаю это хорошо и не без гордости признаю, что это искусство передалось мне от бабушки. Она всегда напоминала мне Фаину Раневскую – женщину такого же огненного темперамента и абсолютно независимого характера.
Бабушка работала главным поваром в ресторане «Русь» и поддерживала нашу семью не только морально, но и материально; без неё мы бы точно не выжили. В те времена, когда в магазинах купить практически ничего было нельзя, через мой детский желудок прошла кухня всего мира. Поэтому я абсолютно всеядный. Только рыбу не ем, разве что очень редко. И ещё не люблю чеснок, петрушку и кинзу. Зато гречку и мясо по-французски могу есть с утра до ночи.
Ресторана чище бабушкиного я в жизни не видел. Мясной цех в целях дезинфекции каждый вечер засыпался двенадцатью килограммами соли – у мух не было шансов. Всё было очень аккуратно, ножи-вилки в ящиках, каждый кабинет запломбирован. Как-то ночью, во времена сухого закона, в «Русь» приехали депутаты: «Вера Михайловна, водочки дашь?» Бабушка сказала: «Ну, водочки-то дам». Но какой уважающий себя депутат станет пить водку без закуски – даже во времена сухого закона? В ресторане никакой еды на тот момент уже не осталось. Бабушка, недолго думая, нашла где-то отрезанные кончики огурцов-помидоров на выброс, нашинковала, сбрызнула чем-то, и вуаля: «Мальчики, салатик!» В итоге депутаты уехали домой сытые, пьяные и счастливые.
С прабабушкой
Бабушка была с фантазией и очень весёлая. Она каким-то удивительным образом успевала всё. Придя домой после работы в ресторане, она накрахмаливала марлю, вешала её сушиться на кухне и ложилась спать на пару часов. А утром в нашей «однушке» уже выстраивались в очередь пять официанток из ресторана «Русь». Бабушка сооружала для них колпаки из марли, делала им причёски, причём всё это должно было соответствовать тогдашним стандартам общепитовского заведения. Я наблюдал за процессом с раскладушки, на которой мы с братом спали по очереди. После этого надо было ещё накормить Мишу завтраком и отправить в школу (благо я не учился), собрать раскладушку и выгулять собаку. Наверное, хорошо, что в то время не было гаджетов, – никто не отвлекался на всякую ерунду. Иначе как можно было всё это успеть?
Помню, как однажды влюбился в девочку из пригорода. Это была неразделённая любовь. Девочка была с голубыми глазами и нежным голосом; я очень по ней страдал. Бабушка выгребала для меня двушки из ресторанной кассы, и я бегал звонить своей возлюбленной из телефона-автомата. Занимал будку часа на два, объяснялся в любви, плакал, а снаружи выстраивалась огромная очередь, где меня крыли последними словами, так как телефон был один на весь район. Это было очень чистое, светлое и весёлое время.
Когда мне было лет десять, я оказался в интернате для трудных подростков. Отдать меня туда было коллегиальным решением школы, и мама была с ним согласна. Я её, в общем-то, вполне понимаю: её и бабушки целыми днями не было дома, мы с Мишей были предоставлены сами себе и всё время дрались. При этом Миша был тихим и спокойным ребёнком, чего нельзя сказать обо мне. Мама поговорила с завучем школы, где я учился, и та предложила отдать меня в интернат, заметив, что я «совершенно неуправляемый». Я и правда был таким.
В интернате я провёл недели две. Помню, там был очень высокий забор. Когда в интервью меня спрашивают, как мне там жилось, я привожу в качестве примера фильм «Хозяйка детского дома» с Натальей Гундаревой. Там есть пронзительный эпизод, когда главная героиня приходит в интернат и приносит ребёнку яблоко, он протягивает за ним руку через решётку, а оно застревает… Маме этот пример не нравится, она говорит, что я слишком сгущаю краски и со мной ничего подобного не было. Может, и так, но зато лупили меня там почти каждый день. Дело в том, что в интернате жили подростки, которые были намного старше меня. У каждого из них родители либо сидели в тюрьме, либо были лишены родительских прав, либо умерли, и тут пришёл я – такой холёный, красивый, да ещё и при живых родителях. Кроме того, все знали, что моя бабушка работает в ресторане. Это при том, что эти подростки находились в интернате постоянно, а я пришёл всего на пару недель. Как бы там ни было, я всегда мог за себя постоять – слава богу, рука у меня тяжёлая. И всё-таки нелегко было осознавать, что родная мать выставила тебя из дома.
Плюсом интерната было то, что днём меня никто не ограничивал в передвижении – я садился на трамвай, проезжал пару остановок до бабушкиного ресторана и шёл к ней обедать. Кроме того, на выходные меня отпускали домой. Насколько я понимаю, бабушка не знала о мамином решении, но мама никогда не настаивала, чтобы я держал это в тайне. Я сам не хотел об этом говорить. И о том, что меня бьют, тоже молчал, а то бабушка всем бы головы поотрывала. Я просто приходил к ней, обедал, а вечером возвращался обратно. Было слегка грустно, но я не унывал. Пару раз я приводил в ресторан ребят из интерната, и бабушка их кормила. Когда спрашивала, кто это, я говорил, что друзья.
Однажды подростки чуть не устроили в интернате пожар, и после этого мама решила, что мне там оставаться опасно. Вскоре я вернулся домой.
Всё моё безумно счастливое детство прошло в ресторане «Русь». Он был в двух шагах от моей песочницы, поэтому ходить туда я начал лет с трёх. Я шёл через двор с гордым и важным видом, чувствуя себя под бабушкиным покровительством. Директриса ресторана терпеть меня не могла, потому что я был, что называется, не комильфо. Например, одним из моих развлечений было залезть под стол и связать посетителям шнурки. Клиент приглашал даму на танец, вставал из-за стола и тут же падал.
Ещё я развлекался тем, что подсовывал пьяным клиентам чужие номерки, и они уезжали домой не в своих шубах. Завсегдатаи ресторана, которые уже привыкли ко мне, говорили бабушке: «Смотри, опять твой лазает под столами. Коленки все порваны». У меня тогда были роскошные кудри, из-за чего за мной закрепилась кличка «Пушкин». Из-под столов я слышал разговоры посетителей: «Девки, смотрите, вон Пушкин лазает. Прячьте номерки, а то опять в чужих шубах домой пойдёте». За эти шубы бабушка утром готова была меня убить. «Ты чего творишь? – кричала она. – Мне опять из-за тебя идти ресторан открывать, с шубами этими разбираться?» В ресторане от меня никому житья не было, а я очень веселился. И если что – нырял за красную бархатную занавеску, за кулисы, где никто не мог меня найти.
Меня воспитывали женщины. Мой отчим Николай – мамин муж и отец брата Миши – с нами не жил, мама развелась с ним, когда мне было четыре года. Тем не менее я знал о его существовании и долгое время считал своим родным отцом. Правда о моём рождении всплыла, когда мне исполнилось шестнадцать и мы с мамой отправились в паспортный стол. Она сказала, чтобы я в своём паспорте вместо отчества «Николаевич» написал «Владимирович». Для меня это был шок. До шестнадцати лет у меня даже на школьных тетрадях было написано: «Медведев Александр Николаевич». В тот момент я понял, почему ревел всё детство.
Позже я узнал, что все эти годы Владимир, мой настоящий отец, жил в двух шагах от нас, через дом. Говорили, что он сидел в тюрьме, любил выпить и поискать приключений на свою голову, был любимцем женщин и красиво пел под гитару. Насколько я понимаю, бабушка и мама категорически пресекали всякие его попытки встретиться со мной. А может быть, таких попыток с его стороны и не было. Когда правда вышла наружу, бабушка посмотрела на меня и сказала: «Станешь таким же, как отец, голову откручу».
О Владимире говорили, что, несмотря на крутой нрав, он был человеком добрым и отзывчивым, всегда готов был прийти на помощь. Он умер молодым – по слухам, его убили в какой-то уличной драке. Насколько мне известно, кроме меня, детей у него не было.
Много лет спустя я нашёл его могилу. Помню, стояла осень, темнело, накрапывал дождь, тяжело падали мокрые листья. Я обошёл пять кладбищ – безрезультатно. На последнем из них, уже в полной темноте, ко мне из темноты вышел сторож с фонарём и сказал, что кладбище закрывается для посещений. Мы вместе пошли к выходу, освещая себе путь между могилами. Вдруг я застыл. На одном из надгробий я увидел себя. Только в военной форме. Подошёл поближе, взглянул на фото… Можно было даже не читать фамилию и инициалы. Это была вторая фотография моего отца, которую я видел в жизни, – первую показала бабушка, но об этом чуть позже. Думаю, их и осталось-то всего две, потому что остальные мама уничтожила. Закрылась в ванной и сожгла их. От ядовитого дыма она потеряла сознание и могла умереть – благо у нас на кухне оказался топор, которым бабушка вышибла дверь.
Не так давно, в мой 50-летний юбилей, Лера Кудрявцева пригласила меня поучаствовать в шоу «Секрет на миллион». Там я неожиданно узнал, что у меня есть родственники по отцовской линии – племянница Альбина и её девятимесячная дочь Эмилия, моя двоюродная внучка. Я был рад встрече. Особенно мне понравилась девочка – с детьми у меня особенные, трогательные и доверительные отношения.
Мой тихий и спокойный брат Миша был в семье любимчиком – в отличие от меня, он всегда получал на Новый год подарки. Каждый Новый год я плакал у ёлки, потому что под ней лежали подарки только для брата. Я искал свой подарок от папы Коли (так я называл отчима) и не находил. Я не мог понять, почему родной отец ничего мне не дарит, в то время как Миша всегда получал подарки. У меня в голове не укладывалась эта несправедливость. Я считал себя нелюбимым ребёнком.
Отчим побаивался моей бабушки, поэтому перед праздниками мама встречалась с ним где-то на нейтральной территории, и он передавал ей подарки для Миши. Бабушка не сразу поняла, почему я каждый Новый год реву. Когда догадалась, в чём дело, стала подкладывать под ёлку подарки для меня. Это были подарки от отца, которого не было.
Не могу сказать, что у нас с братом была явная и открытая вражда, но некоторый холодок в отношениях всегда присутствовал. У нас в квартире в углу стояла тяжёлая розовая кегля, и как-то в мой день рождения Миша схватил её и с криком: «Сашка, зырь!» со всей силы двинул мне по зубам. У меня потемнело в глазах, а несчастный зуб повис на одном нерве. Мы были дома одни, стоял страшный ор. Я побежал к соседке, тёте Тане Ариповой, которая жила этажом выше и иногда приглядывала за нами. Она была совершенно слепа и долго не могла понять, что происходит. Мне было дико больно, но я всегда очень боялся врачей, поэтому лечиться не пошёл и оставил всё как есть. Кто бы мог подумать, что брат сыграет решающую роль в формировании моего сценического имиджа!
Зубы я вставил уже намного позже – в возрасте 35 лет. Всех, кто меня знал, вполне устраивала моя беззубость, и первым человеком, который указал на необходимость что-то с этим сделать, был Александр Волков, директор и муж Кати Лель. Но я не решался до тех пор, пока к делу не подключилась сама Алла Борисовна Пугачёва. Замечу в скобках, что жизнь почему-то всегда сводила меня со звёздами эстрады, которых я видел по телевизору и которыми восхищался. С Аллой Борисовной у меня сложились крепкие дружеские отношения; она мне определённо симпатизировала и постоянно делала комплименты. Однажды я даже удостоился чести застегнуть ей сапоги. Увидев состояние моих зубов, она сказала: «Иди и немедленно что-то с этим сделай. Или я своими руками тебе зубы вставлю». Она была властной женщиной. Конечно, она сказала это полушутя, но я решился. Стоматолог сконструировал для меня мост весом 400 граммов, и когда я его вставил, у меня отвисла челюсть и изменилась форма лица. Со временем из-за этой конструкции у меня развились широкие, громоздкие скулы. Пришлось потом идти к другому врачу, который избавил меня от моста и поставил импланты. Но я сильно забегаю вперёд.
Не думаю, что брат хотел намеренно меня покалечить, может быть, это был своеобразный способ сблизиться со мной. Или отплатить мне за мою неординарность. Я и правда не был похож на других детей – общался большей частью с девчонками, надевал на себя что-то странное и вызывающее, был не в меру активным и творческим и всегда находил на свою голову приключения. Миша неловко чувствовал себя в роли моего брата, и я его понимаю: в суровых реалиях того времени непросто было иметь такого брата, как я. Друзья смотрели на него косо. За это нужно было держать ответ, и он держал – один раз даже подрался с кем-то из-за меня. Наверно, он устал находиться меж двух огней, и в итоге так получилось, что мы не общались лет тридцать, хотя, как я сказал, явного конфликта у нас не было. Сейчас у нас хорошие отношения, периодически я даже получаю от него эсэмэски. А ещё я очень благодарен ему за его замечательную дочь – мою племянницу Алину.
Полная свобода, которую мне предоставили мама и бабушка, сформировала мой характер. И за это я им безумно благодарен. Не помню, чтобы меня когда-нибудь за что-нибудь ругали. Я, например, категорически не хотел учиться, и никто мне в этом не препятствовал. На уроках геометрии я, вместо того чтобы доказывать теорему Пифагора, плёл макраме. Результатом такого обучения стало то, что я не умею ни складывать, ни отнимать, ни делить. Таблицу умножения, конечно, видел в глаза, но не всю. Я рано понял, что учиться – это вообще не про меня. Помню, когда лет в пять-шесть бабушка в конце рабочего дня посадила меня на кассу, у меня очень хорошо получалось считать деньги. Я их складывал в аккуратные стопки – двушки, десятки, двадцатки. В этом было что-то красивое, завораживающее и надёжное. Бабушка посмотрела на это и вечером, после работы, сказала матери: «Светка, сама подумай, зачем ему школа? Он уже деньги считает. Он мне кассу подбил». Так школа была сброшена с корабля современности.
Я, как «блатной», знался с элитой – детьми учителей и завучей. В приоритете у меня был культмассовый сектор – я состоял во всех кружках и участвовал во всех школьных постановках. У меня был ключ от актового зала и от главного святилища – гримёрки. Это была такая халупа за кулисами с кучей декораций – там всегда пахло краской, и я обожал этот запах. Сидя там в одиночестве, я мечтал стать режиссёром.
Ближе к окончанию школы маме позвонила завуч – та самая, что посоветовала отдать меня в интернат, – и сказала: «Саше нужно прийти за аттестатом». Мама спросила прямо: «На фига он нужен?» Завуч ответила: «Светлана Ивановна, не переживайте, там одни пятёрки».