Наконец лечение завершилось. Болезнь была побеждена. И, странным образом, я вдруг почувствовал огромную пустоту. Казалось бы, победа над раком – событие огромной важности, поворот в жизни, начало чего-то нового. У меня получилось наоборот. Наверное, я собрал все силы для борьбы с болезнью, и всё остальное на фоне этого поблекло для меня, перестало иметь какое-то значение. Теперь я словно оказался победителем в пустыне. Всё плохое закончилось – и как будто незачем стало жить.
Концертов было по-прежнему много, люди приходили меня слушать, но я чувствовал, что постепенно теряю силы. Словно медленно разрушалось то поле взаимодействия с залом, где я чувствовал себя по-настоящему свободным, был самим собой. В какой-то момент у меня стали выпадать волосы и ресницы – давали о себе знать последствия химиотерапии. У Эллы в старом телефоне сохранилось фото, на котором я запечатлён в таком виде. Стоять на сцене было тяжело, поэтому я пел, сидя на складном стульчике, который мне подарила Ирина Аллегрова. Из-за лекарств у меня долгое время был тремор руки, причём она тряслась так, что я не мог заснуть – приходилось класть на руку подушку и прижимать её головой или класть на руку небольшой мешок с песком. Перед концертом мне всегда делали укол, чтобы рука не дрожала.
Элла и Мама Марина жалели меня и уговаривали хотя бы на время воздержаться от выступлений, но я объяснял им, что не могу без сцены, что она меня лечит. Они и сами понимали, что мне нельзя без творчества, и я видел, что они горды тем, что за мной следят тысячи глаз. Но я чувствовал, что моё время проходит. Счастливые девяностые – время прекрасной и странной свободы, когда было возможно всё, когда всё могло получиться, когда всё уникальное было достойно внимания и находило себе место, – остались позади.
В пьяном угаре и мареве болезни я не заметил, как сменилась эпоха. На сцену пришли новые артисты – яркие, смелые, молодые. Но у них уже не было той счастливой наивности и самобытности, что были свойственны людям моего времени. Больно было это признавать, но я чувствовал, что мой яркий и уникальный имидж, мои песни и всё, что я считал своим, уходит в прошлое. Всё это стало просто никому не нужно. Я всё больше терял контакт с аудиторией. Не могу сказать, что мои слушатели отвернулись от меня, просто взаимодействие стало каким-то ровным, правильным. Мир вокруг словно медленно остывал, делая все яркие формы приблизительными и бледными. Кроме того, я сам постепенно терял форму – не соглашался на концерты, игнорировал интересные предложения, позволял себе выходки, о которых мне стыдно говорить на этих страницах. Люди стали понимать, что взаимодействовать со мной – не слишком надёжное дело, и всё реже обращались ко мне с предложениями. Скоро дошло до того, что меня уже практически никуда не приглашали. У меня началась бессонница, как потом оказалось, я не спал целую неделю.
К тому времени я переехал с Малых Каменщиков в новую квартиру на Ленинском проспекте. Это была моя первая несъёмная квартира. Я купил её по себестоимости с подачи тогдашнего мэра Юрия Михайловича Лужкова, который посчитал, что нехорошо такой «известной личности», как я, постоянно снимать жильё. Я внёс основную сумму, и мне предстояло доплатить оставшиеся 30 процентов от стоимости. На тот момент этих денег у меня не было, и в итоге так получилось, что квартиру записали на имя другого человека. Сделано это было якобы от большой любви ко мне и потому, что собственники опасались, что я в пьяном угаре потеряю квартиру. Как нетрудно догадаться, квартиры я впоследствии лишился, но это отдельная история, в которой мне самому до сих пор не всё ясно.
Новая квартира стала местом моего затворничества. Кроме голых бетонных стен, окон, заклеенных полиэтиленом и для тепла завешенных одеялами, стиральной машинки и моей неизменной кованой кровати, там не было ничего. Со мной жила моя собака Матильда. Мама Марина и Элла к тому времени перестали со мной работать. Я отнёсся к этому с пониманием. Мы расстались друзьями. Просто им захотелось вернуться к нормальной жизни – у них были дети, с которыми они несколько лет практически не общались. Тем более чтобы работать со мной, нужно нечеловеческое терпение.
Выступления прекратились. Люди стали меня забывать. Я лежал на своей кровати, пил водку и смотрел на чёрный экран телефона. Никто не звонил с предложениями о концертах. Долгое время я не мог принять того, что больше я не любимец публики – ведь мне казалось, что так будет продолжаться всегда и время не властно над моей самобытностью. Теперь приходилось признать, что и я не настолько хорош, чтобы всегда быть в луче славы.
Постепенно на меня опускалось безразличие. Время превратилось в монотонный серый поток. Я лежал среди голых стен, слушал завывание ветра в щелях заклеенных полиэтиленом окон, и не знал что там, за этими условно закрытыми окнами, – зима или лето. Я замечал только смену дня и ночи, и иногда мне казалось, что это чередование света и тьмы ускоряется до предела, как будто кто-то быстро включает и выключает свет. Кажется, иногда Мама Марина навещала меня, что-то приносила. Я не помню, о чём мы говорили. Я выходил на улицу, только чтобы выгулять собаку и купить водки. Под ногами были снег и грязь. Иногда я видел солнце, листья на деревьях. Мне вспоминались слова Емельяны о том, что Бог даёт память только для самого важного. Видимо, эти пять лет должны были быть стёрты из моей жизни. Я утратил интерес ко всему, кроме водки, которой требовалось всё больше. Мне уже трудно было опьянеть так, чтобы забыться, я находился в каком-то постоянном бредовом бдении. Даже не знаю, спал ли я в привычном смысле этого слова. Иногда мне кажется, что на протяжении всех этих лет у меня не закрывались глаза, словно водка сделала мои веки прозрачными. Но сны или видения были – тесные, поверхностные, навязчивые. Я видел карусель под дождём, маму, ресторан «Русь», бабушку в цыганской юбке. Почему-то было жаль, что у меня больше нет выбитых зубов, и я плакал.
В какой-то момент я был внезапно вырван из этого бреда, наступило прояснение. Меня разбудили шум и странный запах. Открыв глаза, я увидел, что комната окутана горячим туманом. Подушка была в крови, дико болело ухо, а рядом на кровати сидела Матильда. Я слышал стук в дверь, крики. При этом у меня надрывался телефон – впервые за всё это время. Я не мог понять, что происходит. Потом увидел, что вся квартира затоплена кипятком, и от него поднимается пар, как в бане. Было жарко, влажно и очень страшно. Я кое-как спустился с кровати, добежал до двери, открыл. На лестничной клетке толпились соседи. Они кричали и возмущались. Говорили, что я их заливаю.
Выяснилось, что, пока я спал, на одной из оконных рам лопнул полиэтилен и в квартиру стал поступать холодный воздух с улицы. Стояли сильные морозы. В итоге батарею прорвало, и мою квартиру стало заливать горячей водой. Это происходило долго, я затопил две нижних квартиры. Стук в дверь и крики не помогали – я не реагировал. Спасла ситуацию Матильда, которая умудрилась запрыгнуть на мою кровать и прокусить мне мочку уха, пытаясь разбудить меня. Это был первый раз, когда Матильда смогла залезть на мою кровать. Только тогда я проснулся. Соседи уже собирались ломать дверь. Кончилось тем, что кто-то из них вызвал сантехника, и воду перекрыли.
Эта история меня напугала и отрезвила. Я плакал, целовал Матильду и благодарил её за то, что она меня разбудила. Со мной что-то произошло. Я понял, что нужно что-то менять, что дальше так просто нельзя.
Когда суета улеглась, я проверил телефон. У меня было несколько неотвеченных звонков от Вадима Такменёва, телеведущего с НТВ. Я сразу ему перезвонил. Он сказал, что уже два дня не может до меня дозвониться, что у него есть что-то, что может меня заинтересовать, и предложил встретиться.
Через пару дней мы встретились напротив «Останкино», в кафе «Твин Пикс». Такменёв сказал, что сейчас готовится к выходу новое грандиозное музыкальное шоу «Ты – Суперстар!», и предложил мне принять в нём участие. Учитывая то, как я провёл последние годы, я сомневался, что у меня что-то получится, но Вадим сумел меня убедить. Он сказал, что люди помнят мои песни и по-прежнему меня любят и ждут. При этом участие в таком серьёзном проекте снова откроет для меня путь на сцену, меня будут приглашать на концерты. Позже я убедился, что «Ты – Суперстар!» – действительно очень мощное, красивое и качественное шоу. В итоге я согласился. И не пожалел.
На шоу «Ты – Суперстар!» у меня произошла судьбоносная встреча с Павлом Депершмидтом, моим продюсером, с которым мы работаем по сей день. Как выяснилось, до этого он вообще не знал, кто я такой и не был знаком с моим творчеством, потому что жил в другой стране. Он в принципе не слишком хорошо ориентировался в русской попсе, но когда услышал мои песни на этом проекте и увидел, что люди их знают и поют, что-то его зацепило, и он решил поработать со мной. Несмотря на то, что я только что вышел из затвора и был, мягко говоря, не в лучшей форме, он в меня поверил.
Первое наше знакомство было очень странным. Произошло оно на Казанском вокзале, который в то время выглядел чудовищно – грязь, бомжи и полная разруха. У Павла тогда был заключён контракт с несколькими нашими артистами, которых он собирался везти в гастрольный тур по стране. Никого из них он толком не знал, в том числе меня. Я предстал перед ним в шубе из трёх зверей, под аплодисменты вокзальных бомжей. Паша чуть не упал. После этого мы отправились в тур. Должен сказать, что за всё время этой поездки я капли в рот не взял – мне предстояло выступать в финале, и я не мог себе позволить такой безответственности.
Вспоминаю, как мы с гастрольной командой ехали ночью по какой-то незнакомой местности. К сожалению, не помню, что это был за город. По краям дороги темнел заснеженный лес. Мы ехали уже около двенадцати часов, страшно проголодались, нас мучила жажда. С собой у нас не было ничего. Наконец Миша Муромов попросил водителя остановиться у какого-то качающегося в снегу фонаря. Мы толпой ринулись из автобуса в надежде, что там будет ночной магазин. Это оказалось маленькое придорожное кафе; изнутри доносились приглушённые голоса, музыка, смех. Мы вошли. В банкетном зале шумно праздновали свадьбу. Увидев нас, жених закричал: «Мама! Спасибо тебе! Такого подарка я не ожидал!» Ну ещё бы. Азиза, Челобанов, Муромов… И Шура. Подарок царей. А мы хором сипло выдавили: «Воды…» Мама жениха чуть не свалилась в обморок. Потом стала оправдываться: «Это не я! Я никого не приглашала!» А мы уже нацелились на витрину с пирожками…
Так проходил первый гастрольный тур первого проекта «Ты – Суперстар!»
Активно мы с Пашей стали работать году в 2008-м. Гастрольные туры продолжались. Смешно было то, что Паша считал меня непьющим, – по крайней мере, по сравнению с теми, кого возил раньше. Какое-то время я действительно держал себя в узде – были даже периоды, когда я не пил совсем, – но вскоре снова взялся за старое. Несмотря на то, что очень скоро Паша увидел меня во всей красе, он решил всё-таки продолжать со мной работать. Вкладывал в это деньги, делал афиши. Как он сам признавался, люди смотрели на него странно – многие считали меня «сбитым лётчиком» и полагали, что вкладываться в меня бессмысленно, учитывая, что это были немалые деньги.
Вскоре Паше и самому стало ясно, что он терпит со мной огромные убытки. Народу на выступления приходило немного. Билеты стоили дёшево, но даже за такие деньги мало кто хотел их покупать. Меня же после моего пятилетнего затворничества такая ситуация вполне устраивала, на большее я не претендовал. После шоу Такменёва я снова чувствовал себя на коне, пил водку литрами и вытворял такое, что Паша называл «адом». Допивался до того, что не мог выйти на сцену. Кричал, дрался, устраивал истерики, оскорблял всех, кого можно и кого нельзя, срывал выступления. Иногда концерты задерживались на несколько часов, потому что мне нужно было элементарно протрезветь. Случалось, что Паша с Денисом ломились ко мне в гримёрку, потому что нас уже ждал самолёт, а я, будучи мертвецки пьяным, спал и не открывал. После этого я сказал им, что в следующий раз просто не буду запирать дверь, а у них в голове не укладывалось, как можно спокойно пить с открытой дверью. А мне уже ничего было не нужно, кроме нескольких рублей на бутылку. Признаю, что вёл себя совершенно аморально и безответственно.
Вскоре слухи о сорванных концертах и моём вызывающем поведении стали распространяться, и меня, даже невзирая на хороший старт у Такменёва, опять перестали куда-либо приглашать. Паша понимал, что дальше так продолжаться не может, что меня нужно каким-то образом раскручивать либо же прекращать со мной работать вообще. Несмотря на мою бывшую громкую славу, никто даже не хотел брать у меня интервью. Понимая, что вернуть моё доброе имя через ТВ на данном этапе невозможно, Паша решил использовать жёлтую прессу.
Мы стали потихоньку проталкиваться в «СПИД-инфо» и прочие подобные газетёнки, но их интересовал исключительно трешовый материал, вроде историй о том, как я в очередной раз напился и начудил. Например, однажды я в пьяном угаре упал дома и довольно сильно поранился, что не помешало мне пойти за водкой. По дороге я понял, что рана серьёзная, что я истекаю кровью, поэтому вместо магазина отправился в клинику. Там у меня спросили, что случилось, и я, будучи в кураже, сказал, что меня избили и ограбили. Клиника тут же слила эту информацию в СМИ, и я эту утку поддержал, радуясь, что хоть кому-то нужен. К сожалению или к счастью, так строится шоу-бизнес – ему нужен скандал. На подобных фейках мне и пришлось постепенно раскручиваться, хотя впредь я себе такого не позволял. Артист должен быть интересен своей реальной жизнью.
На работу с жёлтой прессой ушло несколько лет; я начинал чувствовать, что смертельно от всего этого устал. Я говорил Паше прямо: «Мне это не нужно», но он убеждал меня, что это необходимо, что сейчас другого пути вернуться на сцену нет, что нужно потерпеть и пофантазировать ещё немного.
Концерты организовывались, но крайне редко. Я отрабатывал две-три песни, после чего шёл в какой-нибудь бар и напивался. Паша зарабатывал на мне копейки. Любой другой на его месте давно плюнул бы на всё и ушёл, но Паша верил в меня и продолжал методично гнуть свою линию. За это я ему безумно благодарен – без него моё возвращение на любимую сцену было бы невозможно.
Как-то раз я забыл запереть входную дверь, и Паша, придя ко мне домой, невольно узрел моё жилище во всей красе. Сказать, что он был в шоке, – значит отказать Паше в способности по-настоящему глубоко чувствовать и переживать… Я ведь никогда никого к себе не приглашал, и он был уверен, что я живу в нормальной квартире со всеми удобствами… Я со своей высокой кровати, где он не сразу меня разглядел, тускло произнёс: «Теперь ты всё видишь своими глазами. И после этого ты удивляешься, что я пью? Да в такой квартире повеситься можно». А он всё смотрел на голые стены, на обрывки полиэтилена на рамах, на вздувшийся паркет, на горы хлама и не мог поверить, что это происходит наяву. Чтобы разрядить обстановку, я решил поговорить о насущном. То есть попросил Пашу помочь мне с ремонтом. Немного придя в себя после увиденного, он сказал: «А ты знаешь, сколько на это нужно денег? У тебя будет ремонт, но сначала давай поработаем, чтобы я видел результат. Я не готов просто выбрасывать деньги на ветер».
В итоге ремонт обошёлся миллионов в шесть. На тот момент за такие деньги в том районе можно было купить однокомнатную квартиру. Паша мне очень помог. В этой квартире у меня было огромное количество старых вещей – элементов моего тогдашнего сценического образа, – и Паша посоветовал мне всё это выбросить. Он сказал, что раз началась новая жизнь, имидж тоже нужно менять. Я не стал спорить. Паша умел быть убедительным. Мы упаковывали старые вещи и мусор в чёрные полиэтиленовые мешки и ночью потихоньку выносили на помойку. Нам никто не помогал, потому что я не хотел, чтобы у кого-то сложилось неверное представление о том, как живут звёзды… Весь подъезд думал, что у меня ремонт. Уборка длилась довольно долго. Мы вынесли огромное количество мешков, освободили место для настоящей жизни и уехали в Алматы.
Когда вернулись, почти сразу раздался стук в дверь. Редкий случай. Посмотрев в глазок, я увидел человека в милицейской форме. Это был наш участковый. Когда я открыл, он сказал: «Саша, что же вы наделали?» Я спросил: «А что?» Участковый сказал: «Пойдёмте вниз, сами увидите».
Мы вышли на улицу, прошли через дворы до места, где за гаражами начинался лесопарк с небольшим оврагом. Там я увидел костёр, возле которого грелась группа бомжей разного пола. Сначала мне показалось, что это обман зрения, но потом я узнал на этих людях свои вещи – лосины, боа, ботинки на высоком каблуке… При виде меня лица бомжей озарились светом. И тут я заметил, что ко мне, широко раскрыв объятия, направляется женщина неопределённого возраста. Ей стоило большого труда ступать на высоких каблуках сорок третьего размера по осенней грязи. Да и вообще держаться на ногах. Но выглядела она очень нарядно. На секунду мне показалось, что это та самая бомжиха, с которой я познакомился в метро, когда убегал от охраны Вениамина Пака. Впрочем, все бомжи на одно лицо. Кто знает, может, это и правда была она. У меня слишком много знакомых в Москве… Приблизившись, женщина сказала: «Родной! Ты мех-то почто выкинул?» Тут я испугался – неужели мы с Пашей в спешке выбросили какую-нибудь шубу? И спросил: «Какой мех?» Бомжиха сказала: «Секунду. Сейчас будет». Вскоре она вернулась, неся в руках замусоленный полиэтиленовый пакет с боа. Я вздохнул с облегчением: «Женщина, носите этот мех на здоровье!» Она тут же крикнула кому-то у костра: «Галя, у нас отмена!»
Эти бомжи очень подружились со мной и в течение двух лет, что я жил на Ленинском, были моими телохранителями. Если на улице кто-нибудь узнавал меня и подходил с просьбой сфотографироваться, словно из-под земли появлялась та самая бомжиха и кричала: «А ну отвалите от него!» Даже Вениамин Пак не смог бы обеспечить мне такую охрану.
После того как ремонт в квартире был завершён, Павел сказал мне прямо: «Если хочешь, чтобы всё было хорошо, ты должен слушать меня». Пусть он немного на меня давил и в чём-то ограничивал мою свободу, но я понимал, что другого пути нет и мне пора приводить мозги в порядок. Он стал брать меня с собой в командировки, на отдых. Взял надо мной шефство. И постепенно я начал чувствовать, что прихожу в себя, оживаю после пятилетней спячки, чувствую хотя бы какую-то заботу о себе. Нашей главной задачей было изменить общественное мнение обо мне, сообщить и доказать, что я изменился. Срывы продолжались, но Паша умел взять это под контроль. Мой образ в глазах людей стал понемногу меняться на позитивный. И я тоже стал меняться, потому что поверил в себя.
Я понял, что Паша знает, что делает, и стал прислушиваться к каждому его совету. Постепенно я почувствовал себя в новом образе, и мне это понравилось. Стали организовываться выступления. Мы начали с одного концерта в месяц. Я старался держаться в рамках, но иногда сходил с колеи. На какой-нибудь презентации или вручении премии я мог первое время вести себя прилично, но потом напивался, и всё летело в тартарары. Я крушил всё вокруг себя и посылал всех куда подальше. Паша спасал ситуацию, как мог, но всё-таки мы старались не посещать важные мероприятия. В итоге Пашино терпение лопнуло, и он настоял на том, чтобы мне подшили антиалкогольный препарат.
Как я уже упоминал, после болезни я стал весить 140 килограммов и прошёл три липосакции. Огромный вес создавал нагрузку на суставы, и в итоге я начал хромать. Сначала я, по своему обыкновению, не обращал на это внимания, но в какой-то момент у меня начались жуткие боли в правой ноге. В памяти сразу всплыли загадочные слова бабы Вали.
Однажды во время концерта я упал. Вызвали скорую, меня привезли в больницу, и при обследовании выяснилось, что тазобедренный сустав полностью стёрт. Врачи сказали, что срочно нужна операция, иначе пострадает и вторая нога, я не смогу ходить и пересяду в кресло.
На операцию по замене сустава Паша повёз меня в город Курган, в исследовательский центр травматологии и ортопедии имени Илизарова (огромное спасибо всем сотрудникам!). Только там имелись лучшие эндопротезы тазобедренного сустава. Я купил американский.
Операция прошла успешно, но после неё у меня начались такие боли, что я орал на всю больницу. Меня даже приковали к кровати, чтобы я не нанёс себе увечий. Оказалось, боли при таких операциях неминуемо должны быть. Моя физическая боль догнала душевную.
В фойе больницы я быстро скорефанился с местными жителями. Скоро почти весь Курган знал, что в одной из больниц города лежит звезда, и все захотели во что бы то ни стало со мной познакомиться. Как-то ночью муж с женой, мои большие фанаты, залезли ко мне в палату через окно – с бутылкой вина, кальяном наперевес и тату-машинкой. Мы отлично провели время, а утром я проснулся в страшном кальянном чаду, с татуировкой на ноге. Войдя ко мне, врачи обалдели. Они велели мне немедленно прекратить этот беспредел и пригрозили, что в противном случае вышвырнут меня из больницы (дорогие мои, простите меня!). Я понял, что зашёл слишком далеко. Хорош больной, нечего сказать. Но мне было скучно, не хватало простора для творчества. Кроме того, в больнице каждый день кормили свёклой и рыбой (специальная лечебная диета по ГОСТу), а я ни то, ни другое терпеть не могу…
Чтобы не свихнуться, я по старой памяти организовал в больнице что-то вроде кружка «Умелые руки». С детьми из детского отделения мы делали цветы из салфеток. По соседству со мной лежали пожилые женщины, у которых тоже были страшные боли. Ума не приложу, как они справлялись с ними. Я бы поставил им памятник. Понимая, что лежать нам не одну неделю, мы с этими бабульками создали музыкальный коллектив и пели мои, а также русские народные песни. Медсёстры снимали видео. Они, эти медсёстры, почему-то все поголовно были в меня влюблены…
Поскольку у меня ещё не зажила нога после операции, прогулок мне не полагалось – стояла зима, улицы Кургана были покрыты льдом, и если бы я вдруг упал, лучше даже не представлять себе последствий. Но иногда мне всё же удавалось ускользнуть. Понятно, что с ходунками далеко не уйдёшь, но дорогу к единственной в городе чайхане я знал, как свои пять. Это заведение мне показал один местный музыкант, у которого была своя группа; мы иногда ходили туда поесть и выпить. За самоволку мне жутко доставалось от врачей.
В курганском исследовательском центре я провёл 51 день. Когда всё закончилось, в благодарность клинике мною был организован благотворительный концерт по случаю успешного лечения. На выступление прилетел весь мой коллектив.
Затем состоялась пресс-конференция. Она прошла не очень удачно. После неё гравврачу срочно захотелось меня послать. Я сначала подумал, что в Москву. Но оказалось, что дальше.
После этого он поклялся, что больше ни одного артиста на лечение не возьмёт – даже по квоте.
Постепенно я выходил из тени. Моя популярность набирала обороты. Паша выкладывал видео со мной в соцсети, редактировал, убирал мат. В частности он обнародовал видео, снятое медсёстрами в курганской больнице, где мы с бабулями поём мои песни. Оно имело колоссальный успех, и я в очередной раз убедился, что Паша – настоящий профессионал.
Концертов становилось всё больше. Во время выступлений я вёл себя прилично, не позволял себе выходок, общался с людьми на равных и этим располагал их к себе. Не скажу, что мне это давалось легко. Важным было ещё и то, что информация обо мне подавалась сдержанно, небольшими блоками. Всё, что говорилось обо мне, заходило на ура, и я всегда с радостью готов был пообщаться с публикой.
Понемногу я снова привыкал к статусу звезды. Я чувствовал, что наконец вернулся из небытия.
Однажды в Краснодаре нас с Пашей посадили в тюрьму. Концерт закончился, самолёт в Москву должен был вылететь в четыре с чем-то утра, и у нас оставалось ещё достаточно времени. По традиции, после концерта все захотели со мной выпить. В итоге мы с Пашей изрядно набрались. На прощание нам вручили пакет с краснодарскими помидорами. Несмотря на то, что после гусей и кур я зарёкся принимать от поклонников съестное, здесь отказываться было неудобно, так как подарок вручили представители власти.
Когда пришло время идти на посадку, наш звукорежиссёр сказал: «Ребят, только не бузите. Садитесь в самолёт тихо». Мы кое-как поднялись по трапу, приготовились зайти в салон, и в этот злосчастный момент у меня порвался пакет с помидорами, которые покатились по всему самолёту. Я наклонился, чтобы собрать урожай, но не тут-то было. Очень властная женщина в некрасивой униформе смерила нас Пашей взглядом и сказала: «Закуску не забыли, алкаши. Молодцы. Но на борт не пущу». В ответ я отпустил несколько замечаний по поводу её одежды, в результате чего мы с Пашей оказались в руках представителей закона.
Надо отдать должное краснодарской полиции – нас везли не в уазике с решётками, а в довольно удобной легковушке. Я совсем разошёлся и кричал: «Я вас всех засажу!» Деликатный полицейский, который вёл машину, обратился к Паше, как более трезвому: «Прошу вас, угомоните его. Мы его любим и всё понимаем, но сделать уже ничего нельзя. Не надо было так себя вести. По закону все равны».
Вскоре мы прибыли в следственный изолятор. Нас заставили снять шнурки и ремни. Помню, всё никак не мог поверить, что это происходит на самом деле: как так, известного артиста забрали в полицию? Но страшный запах мочи и грязная лампочка в отделении быстро вернули меня с небес на землю. Дежурная отнеслась к нам по-человечески, не стала сажать в обезьянник и разрешила подождать во дворе на лавочке.
После этого нас повезли в суд. Мы полностью признали свою вину, и строгий судья в мантии и в парике приговорил нас к штрафу 550 рублей, который я до сих пор не оплатил (извините! Буквально завтра!). Затем нам вернули шнурки и ремни, отвезли в аэропорт. В ВИП-зале я сказал: «Паша, надо бухнуть, такой стресс»… Мы технично выпили водки из заварочного чайника, чтобы не запалиться и точно сесть на борт… Закусывали чёрной икрой…
У Паши есть три замечательных дочки – Эвелина (старшая), Кристина (средняя) и Николина (младшая), которой я прихожусь крёстным. Эвелину и Кристину я помню ещё маленькими, у меня с ними всегда были прекрасные отношения.
Однажды, когда мы сидели в ресторане, я заметил, что девчонки скучают в компании взрослых, и стал думать, чем их развлечь. Мне вспомнилось собственное детство – с икебанами, шляпами и АЖУРом, – и я предложил им попробовать сделать розы из бумажных салфеток. Розы у нас вышли замечательные. Я немного обжёг бутоны сверху, чтобы придать им более живой и естественный вид, и девчонки были в восторге.
С тех пор это стало у нас ритуалом – каждый поход в ресторан сопровождался изготовлением цветов из салфеток. Иногда мы делали целые букеты, и их размер зависел от времени, которое Паша с женой Ульяной были намерены провести в заведении. Из ресторана девочки выходили с букетами самодельных цветов «от Шуры». Они до сих пор вспоминают эти белые бумажные розочки и говорят, что они стали для них символом их счастливого детства и знаком моего присутствия в их жизни.
Помню, как-то купил в цветочном магазине две открытки. Мы с Эвелиной и Кристиной разрезали их на маленькие полоски и склеили так, что из двух открыток получилась одна. В итоге у нас вышла объёмная 3D-открытка. Девчонкам очень понравилось наше изобретение.
Летом я постоянно ездил к ним на дачу и привозил огромные книжки-раскраски. Мы могли раскрашивать их бесконечно. Я всегда подходил к процессу творчески – добавлял какие-то узоры, смешивал цвета. Девчонки говорили, что я настоящий художник. Вспоминая об этом сейчас, я думаю: а может, они были правы?
Пашина жена Ульяна – ярая сторонница здорового образа жизни, поэтому Кристина с Эвелиной жили почти в спартанских условиях. Дома у них никогда не было хлеба, потому что их мама признавала только полезную еду, а хлеб считался неполезным; соль и сахар также были исключены из рациона.
Однажды Паша с Ульяной отпустили Кристину и Эвелину ко мне в гости. Я решил устроить им полный отрыв – сварил пачку пельменей позволил им самим приготовить совершенно убийственный соус, который они называли кетчунез (смесь майонеза с кетчупом). Девчонки макали пельмени в этот розовый ад и были на седьмом небе от счастья. В итоге они съели целую пачку, а когда пельмени закончились, ложками доедали кетчунез, потому что его получилось огромное количество. Мне даже страшно представить, что бы было со всеми нами, если бы об этом узнала их мама.
Глядя тогда на девчонок, я понимал, что не только детям, но и вообще людям не нужны широкие жесты или дорогостоящие подарки, потому что самые тёплые воспоминания, самые классные моменты в жизни, которые мы будем помнить до конца наших дней, – это вот такие маленькие проявления заботы, позитива и добра.
Когда в Пашиной семье появилась младшая дочь Николина, они с женой стали думать, кого взять в крёстные. Кандидатов было много, но они ни на ком не могли остановить свой выбор. А потом обратили внимание, что всякий раз, когда я оказываюсь у них дома, Николина проявляет ко мне особое расположение – подходит, смотрит на меня и чуть ли не просится на ручки. Это было удивительно, потому что Кристина и Эвелина, несмотря на всю любовь, всё-таки относились ко мне с некоторым опасением – я ведь очень громкий и эмоциональный. А вот Николина совсем меня не боялась. В итоге всё сложилось само собой; Паша с женой решили, что это знак судьбы, и крёстным их младшей дочери суждено стать мне.
Когда они сообщили мне о своём решении, я очень обрадовался и долгое время не мог осознать, что мне выпала столь ответственная миссия. Все-таки мне доверили ребёнка. Поначалу я сомневался, смогу ли. Паша с женой стали меня убеждать, что у меня всё получится – ведь я же практически воспитал Кристину, был при ней с самого её детства и, стало быть, опыт у меня огромный. В итоге я согласился. И не пожалел. Я безумно благодарен судьбе за то, что она подарила мне возможность стать крёстным этой замечательной девочки. Я с гордостью говорил всем: «Теперь я тоже отец». И к самому Таинству подошёл очень серьёзно и ответственно. Это случилось в 2023 году. Николине было три года.
Николина меня любит. Когда я приезжаю к Паше, всегда привожу ей подарки. Я считаю, что нельзя приходить к ребёнку без подарка, – лучше уж не прийти совсем. Паша с Ульяной говорят мне, что подарки не так важны, что гораздо важнее проводить с девочкой время, общаться с ней. Я с ними согласен. Иногда я гуляю с Николиной, и мы с ней прекрасно взаимодействуем. Конечно, хотелось бы общаться больше, но, с другой стороны, всё хорошо в меру.
Как-то Пашина жена Ульяна рассказала мне, что услышала в самолёте разговор Николины с девочками, с которыми она подружилась во время перелёта. Николина с гордостью говорила: «А у меня крёстный – известный певец».
В середине 2023 года я снова оказался в больнице. Всё началось с того, что я был дома, разговаривал по телефону, и в какой-то момент обратил внимание, что мне трудно ворочать языком и речь стала вязкой. Взглянув в зеркало, я увидел, что мне перекосило половину лица. Это было перед концертом – до выступления оставалось около двух часов. Я позвонил Паше. Меня отвезли в больницу, поставили капельницу. Выяснилось, что это микроинсульт.
Сейчас я, по возможности, стараюсь следить за своим здоровьем, соблюдаю режим питания и сна. Я сделал выводы и стал осторожнее. У меня нормальный вес и хорошая физическая форма. И всегда под рукой две бутылки охлаждённого белого вина – как сказала одна из моих подруг, «для блеску глаз».